Но я не думал, что, в итоге, их жертвой станет моя жена.

Эта та грань, которую нельзя было переступать, а я даже не заметил, как сделал последний шаг. Когда Диана начала все чаще говорить о своей усталости, стала больше спать и почти перестала вставать с постели, прошлое слилось с настоящим и застелило красной пеленой здравый смысл. Я же знал Диану. Знал, что она не станет обманывать меня, рассказывая об отсутствии сил. Знал, что не будет выдумывать “болезнь”.

Моя Диана всегда была полна жизни. Ее редко дома можно было поймать, не говоря о лежании днями на кровати, а тут она резко изменилась. Стала вялой, перестала что-либо хотеть, начала очень редко выходить из дома. Такая перемена должна была стать для меня звоночком, показывающим что с моей женой что-то не так. Вот только именно она сыграла против меня.

Вместо того чтобы собрать Диану в охапку и отвезти в больницу, я стал злиться, невольно сравнивая поведение жены с тем, что вытворяла мать в детстве. Такое чувство, что все адекватные мысли куда-то улетучились, а их место заняли демоны из прошлого. Моими же руками разрушили самое дорогое, что у меня было, оставив за собой пепел из нашей семьи.

Поэтому, в итоге, я и согласился с предложением Дианы пойти к врачу. Тем более, мое положительное решение дало мне еще один существенный плюс — я смог оплатить медицинские счета жены, чтобы она хотя бы о них не переживала. Понимаю, что деньги даже близко не залечат раны, которые я нанес Диане, но, по крайней мере, избавят от лишней “головной боли”. Ей и так… непросто.

Смотреть на жену, такую бледную, обессиленную, но все равно сидящую рядом со мной почти физически больно.

Я столько страданий ей причинил, знатно поиздевался.

Сын достойный своей матери. Мысленно усмехаюсь, когда это осознаю.

Печаль разливается по венам. Я облажался по полной. Как теперь все исправить? Понятия не имею. Но сделаю все от меня зависящее, чтобы искупить свою вину. По крайней мере, постараюсь.

Вот только как этому поможет рассказ о моей неверности и о причине, которая за ней стояла? Не причинит ли он еще больше боли жене?

— Если вы не готовы говорить об этом… — спокойный голос доктора врывается в моей заполненный размышлениями разум.

— Только не отрицай! — перебивает ее Диана, не прерывая зрительного контакта со мной. — Не нужно меня убеждать в том, что ничего не было. Я все слышала… по телефону, — видно, что Диане физически тяжело говорить о моей измене. Она так сильно сжимает собственные пальцы, лежащие у нее на коленях, что костяшки пальцев белеют.

Но если Диана действительно хочет знать, я все расскажу. И отрицать не собираюсь. Это точно не для меня. Я привык брать ответственность за свои поступки. Платить за свои ошибки тоже привык, даже если цена окажется слишком высокий.

Глубоко вздыхаю, перевожу взгляд к окну. Цепляюсь им за кору растущей неподалеку березы. Но она почти сразу размывается, ведь прошлое затягивает меня в свои объятья.

— В тот день я получил сообщение от банка, что ты оплатила прием у врача…

Александр, 10 дней назад

Диана опять осталась дома! Опять!

С одной стороны, в этом нет ничего удивительного — в последнее время она редко куда-то выбирается. Да и не встает с кровати почти. Но с другой — ярость переполняет меня. Ну сколько можно, правда!

Откидываться на спинку офисного кресла, разворачиваюсь полубоком к столу, широко расставляю ноги, затылком прислоняюсь к подголовнику.

Одно из воспоминаний, которое я затолкал как можно дальше, вспыхивает перед глазами.

— Мам, я кушать хочу, — заглядываю в щелочку между стеной и дверью, которую я приоткрыл. Ладошка настолько влажная, что соскальзывает с ручки, стискиваю ее крепче. Пол ужасно холодный, поэтому приходится переступать с ноги на ноги, чтобы босые стопы не заледенели. Серые маечка и шортики совсем не согревают. Сердце очень-очень быстро стучит в груди.

Мне страшно. Очень. Но я больше не могу терпеть.

Животик сильно-сильно болит. Кажется, его ножиком режут. Приходится прикусить язык, чтобы не застонать в голос.

— Уходи, — голос мамы звучит слабо.

Я его почти не слышу, но это только пока. Если я еще сильнее потревожу маму, то она будет кричать. Но я голод оказывается сильнее страха. Прошло уже два дня, когда я ел последний раз.

Глубоко вздыхаю, из-за чего живот скручивается в пружину. Слезы подкатывает к глазам. Перестаю дышать. Знаю, что сейчас будет очень больно, но все равно медленно выдыхаю, из-за чего “пружина” разжимается — животик будто несколькими ножиками протыкают и поворачивают их, поворачивают, поворачивают…

Постепенно боль ослабевает, но становится ужасно холодно. Дрожу. Зубы стучат. Сжимаю их сильнее, как и дверную ручку, стараясь устроить на ногах, которых почти не чувствую.

Крупные слезы скатываются по щекам. Но я не издаю ни звуку. Не хочу раздражать маму своим плачем еще больше. Мне бы только покушать…

На свой страх и риск толкаю дверь, заглядываю в комнату с выцветшими обоями в синий цветочек. Хотя их почти не видно, потому что шторки завешены. Свет попадает в комнату лишь через щелочку, указывая на маму, свернувшуюся клубочком на кровати.

Она не спит, просто лежит, накрывшись одеялкой по самую шею, и смотрит в стену.

— Мамочка… — тихо зову ее я, стараясь игнорировать боль в животике. Он о-о-очень сильно сжимается. Но почему? Потому что я голоден? Или потому что мне страшно? Наверное, и то, и другое.

Тем более, боялся я не зря.

— Я сказала: убирайся! — мама резко садится на кровати.

Одеяло соскальзывает с верхней части ее тела, показывая цветастый халат, из которого мама не выбирается уже неделю. Не успеваю моргнуть, как в меня летит подушка. Едва получается пригнуться, чтобы она не попала мне в голову.

— Мамочка, я кушать хочу. А еды дома нет, — слезы уже вовсю льются по моим щекам. Живот так сильно болит, что даже вздох сделать не получается.

— Закрой дверь с обратной стороны! — орет во все горло мама, оглядывается по сторонам. Ищет, чем еще можно в меня запустить? Но, похоже, не находит, поэтому просто смотрит на меня с ненавистью. — Мало ты мне страданий принес? Мало? — запускает пальцы в волосы, дерет их, раскачивается из стороны в сторону. — Это из-за тебя я в таком состоянии! Из-за тебя! Я заболела, когда тебя родила! Дала жизнь такому паразиту, как ты, а свое здоровье угробила! Теперь даже вылечиться не могу, доктору заплатить нечем! А ты про какую-то еду мне заливаешь, — резко останавливается, поднимает голову, злобно смотрит на меня. — Потерпишь, понял меня? Ничего с тобой не станет! Я же терплю! А сейчас убирайся с глаз моих долой! Убирайся, я сказала! — визжит так громко, что у меня закладывает уши.

Не выдерживаю, выбегаю в коридор, на ходу захлопываю за собой дверь. Не останавливаюсь, пока не залетаю в гостиную. Нахожу самый дальний угол за диваном, подальше от мамы, забиваюсь в него, подтягиваю коленки к груди и… плачу.

Животик скручивает в тугой узел, режет с такой силой, что невозможно дышать. Меня трясет. Слезы льются по щекам, а в голове крутится всего один вопрос:

“Столько мне еще терпеть? Может, было бы лучше, если бы я вообще не рождался?”

— Александр Романович, вы в порядке? — сквозь пелену воспоминаний прорывается взволнованный голос моей секретарши.

Чувствую прикосновение к плечу. Распахиваю глаза. Не помню, когда закрыл их. Неважно.

— В порядке, — огрызаюсь.

Гнев из-за непонятно откуда-то взявшегося воспоминания… из-за прошлого, которое слилось с настоящим, хотя я всеми силами пытался отделить их друг от друга, струится по венам и никак не дает вернуть себе самообладание. Бешеное сердцебиение отдается в горле, висках, голове. Почти не соображаю. Мои миры переплетаются, соединяются в один, путает меня, заставляют злиться еще сильнее.