Атмосфера вокруг нас вмиг сгущается. Становится невероятно тяжело дышать, остатки здравых мыслей превращаются в желе. Нужно, наверное, что-то сказать, с чего-то начать разговор, но сил хватает лишь на то, чтобы заставить себя посмотреть на мужа. Стоит нашим взглядам пересечься, весь воздух выбивает из груди.

Саша… он сейчас так напоминает себя прежнего. В его глазах больше нет пренебрежения и жестокости, которые преследовали меня последние полгода. Остались лишь раскаяние и… страх. Есть еще что-то в самой глубине глаз мужа, того человека, которого я так сильно любила, но как оказать совсем не знала. Жаль, что чувства просто так не проходят. Я пытаюсь… правда, пытаюсь не думать, сколько мы потеряли. Но меня снова и снова толкает в прошлое и несбыточное будущее. Вот, например, как сегодня. Мы с Сашей очень сильно мечтали о ребенке. Так его хотели. На самом деле, даже думали об ЭКО. Но потом сошлись на мнении, что сначала попробуем самостоятельно. А этот вариант оставим на крайний случай. И даже полтора года не прошло, как этот крайний случай настал. И возможности забеременеть самостоятельно у меня может не быть. Разве у меня есть право отказаться от возможности увеличить шансы на то, чтобы когда-нибудь стать мамой?

— Операция все-таки будет? — Саша первым прерывает молчание. Холодные мурашки бегут по позвоночнику. Дыхание спирает. Я не хотела, чтобы муж имел хоть какое-то отношение к моей жизни, но, видимо, это неизбежно, поэтому просто отмахнуться от его вопроса не получится. Киваю. Саша подбирается, его мышцы напрягаются, а плечи расправляются. — Когда? — спрашивает настойчиво.

Сглатываю ком, образовавшейся в горле, прежде чем ответить:

— Через две недели, — голос все равно кажется слишком тихим.

Саша напрягается еще сильнее, если это возможно. Шумно выдыхает.

— Почему так поздно? Я же сказал, что оплачу любые срочные манипуляции, — цедит сквозь стиснутые зубы, бросая взгляд на дверь, в которую только что вышла Елена Васильевна. — Не переживай, я разберусь.

Муж уже готов бросится вслед за доктором, но я его останавливаю:

— Саша, — окликаю. Он сразу же сосредотачивается на мне. Хмурится. — Елена Васильевна тут не причем. Это было мое решение отложить операцию. Тем более, я хочу сначала попробовать терапию, которая может уменьшить новообразование, — вываливаю на одном дыхании. — Это не обсуждается, — ставлю финальную точку, когда вижу, что муж сужает глаза, явно, собираясь спорить со мной. — Тем более, у нас с тобой есть другая тема для разговора, — горло перехватывает, прикрываю глаза. Страшно произносить следующие слова, но я должна. Глубоко вдыхаю, сжимаю кулаки, распахиваю веки. — Ты же понимаешь, что нашей семье конец? — голос сипит, но я смотрю прямо в глаза мужу.

Саша застывает. Буквально. Кажется, даже не дышит, при этом не отводит от меня нечитаемого взгляда. Не знаю, сколько проходит времени, кажется, что часы, хотя, наверное, секунды, прежде чем муж шумно выдыхает, огибает кровать, подходит ближе ко мне, при этом зрительного контакта не разрывает.

Задерживаю дыхание, когда Саша берет меня за руку, разгибает мои пальцы, аккуратно сжимает их в своих.

— Послушай Диан, я знаю, что в последнее время был хреновым мужем, — грустно улыбается. — Сложно объяснить, почему так себя вел. Просто… Черт, — трет шею. Прикрывает веки, чтобы в следующее мгновение их распахнуть. В глазах Саши появляется решительность, которая заставляет меня вздрогнуть. — Ты должна знать, я сделаю все от меня зависящее, чтобы исправить все, что натворил. Плевать, что для этого потребуется, я сделаю все, — выделяет последнее слово. — И я обещаю тебе, что стану хорошим отцом…

— Нет, не станешь, — вылетает из меня быстрее, чем я успеваю подумать. Но почти сразу понимаю, что сказала чистую правду, поэтому продолжаю: — Пока не разберешься с тем, что сделала твоя мать, ты не станешь хорошим отцом. Пока травма, нанесенная в детстве, продолжит мучать тебя, ты будешь напоминать бомбу замедленного действия, которая неизвестно, когда рванет. А что если рядом окажется малыш? — жестокость моих слов заставляет Сашу замереть. Его черты лица заостряются. Но я не позволяю себе остановиться, раз уже подняла эту тему. — Это же из-за матери ты со мной обращался, словно я… последняя лгунья, да? — не жду ответа, знаю, что его не последует. — Прежде чем что-то обещать, тебе нужно разобраться с демонами, преследующими тебя.

Выдыхаюсь и замолкаю. Но глаз от мужа не отвожу, руку из его пальцев, которые резко стали холодными, тоже не вытаскиваю. Понимаю, что Саше нужно немного времени, чтобы осознать сказанное мною, поэтому смиренно жду. Хорошо, хоть недолго.

— Чего именно ты хочешь? — спрашивает муж безэмоциональным голосом. Но это уже что-то.

— Для начала расскажи, что сделала Лидия Степановна? — произношу, хотя не уверена, что хочу знать. Догадываюсь, что там что-то действительно ужасное, раз Сашу до сих пор преследуют ужасные воспоминания из прошлого. Вот только отступать уже поздно, поэтому задаю еще один вопрос: — Почему ты не верил, что я больна? — чувствую себя так, будто прыгнула в пропасть.

Александр, наше время

Смотрю на Диану, такую бледную, такую истощенную и одновременно такую сильную, и понимаю, что совершил самую большую ошибку в жизни. Да, у меня были свои причины не верить жене, но сейчас они кажутся… глупыми. И уж точно никак не оправдывают моего поведения.

Вот только… когда Диана начала говорить, что устала, хотя она только проснулась, совсем перестала куда-то выбираться, хотя раньше ее было не поймать дома, стала спать почти целыми днями, меня словно переклинило.

Сейчас начинаю понимать, что на месте жены видел свою мать, которая попила немало моей крови. Последней точкой в моем срыве стало заявление Дианы о ее болезни.

Я не верил ей.

Не верил, потому что много раз сталкивался с подобным. В тот самый момент меня буквально перенесло в прошлое. Совсем как и сейчас…

Александр, 29 лет назад. На тот момент 5 лет

— Вот ты где! — крик мамочки оглушает.

Роняю машинки, с которыми игрался, поворачиваю голову к входу в гостиную.

Мама со взлохмаченными и торчащими в разными стороны белыми волосами, в серой растянутой футболке, с бледной кожей, больше напоминает призрака, чем настоящего человека. Она смотрит прямо на меня, из-за чего становится жутко страшно, а еще… холодно — черная майка с облезлым рисунком динозаврика и такие же шортики не помогают согреться. Хочется отползти в угол или спрятаться в шкафу, но понимаю, что будет хуже. После прошлого раза, когда я совершил ошибку, убежав от мамы, на ногах еще не до конца прошли красные полосы от ремня. Поэтому стараюсь не шевелиться, когда она заходит в комнату.

— За что мне такое наказание? — мама осматривается, кривится, хотя я старался ничего лишнего не трогать, чтобы был порядок.

Только мама цепляется за мелочи, все сильнее поджимает губы, когда видит, что что-то находится не на своих местах.

На сложенном диване лежит смятое темно-синее одеяло, которое я вчера еле вытащил из шкафа, чтобы согреться ночью. На пол, больше напоминающий деревянные доски, из моих рук выпали желтая и синяя пластиковые машинки. На столе у незашторенного окна стоит пустая кружка из-под молока, которое я выпил, потому что живот резало от боли из-за голода, а мама все не просыпалась и не просыпалась. Другой еды дома попросту не было.

— Что же ты со мной сделал? — мама плюхается на диван, откидывается на спинку, закрывает лицо руками. — После твоего рождения я стала… овощем, — ее слова звучат приглушенно, но я все равно их разбираю, ведь слышал много раз. Очень-очень много раз. — Я та-а-ак устала.

Зажмуриваюсь, потому что знаю, что будет дальше.

— У меня все болит, каждая мышца ноет, сил нет совсем. Со мной явно что-то не так, — стонет мама. — Позвони отцу. Скажи, чтобы приехал, — судорожно вздыхает. Подтягиваю к себе коленки, обнимаю их. — Ты меня не слышал? Я сказала, звони ему! — рычит мама.