Эта атмосфера безмятежности постепенно действует и на нас с Камалией. Когда мы прочли, что Леонарда серьезно ранили, то пришли в ужас. Бежали сюда, не разбирая дороги. Камалия рыдала навзрыд, я едва держалась, чтобы тоже не расплакаться, но стоило нам зайти в госпиталь, как нас накрыло спокойствием. Тревога отступила, страх рассеялся.

— Артефакты, — шмыгает носом Камалия и кивает на амулеты под потолком.

Я поднимаю голову. На тонких цепочках висят мерцающие разноцветные камни.

— Какие хорошие артефакты, — замечаю я. — Надо бы подарить Леонарду такой.

Камалия вопросительно поднимает бровь.

— Для его спокойствия, — спохватываюсь я. — Вы же знаете, какая у него нервная работа. Он, может, потому и импульсивный такой, что всё время стрессует на работе. А так, полежит под артефактом и сразу станет ласковый, как котик.

Камалия задумчиво молчит. Я пожимаю плечами, но решаю запомнить артефакт. На всякий случай.

— Мадам Севастьян? — К нам подходит целительница в белоснежной мантии.

Она совсем молода, с белокурыми волосами и мягкой улыбкой.

— Да, — кивает Камалия. — Где мой сын? Что с ним?

Девушка улыбается и жестом приглашает следовать за собой.

Наши шаги гулко отдаются в тихих коридорах госпиталя. Всю дорогу я ощущаю волнение от предстоящей встречи. И это несмотря на успокаивающие артефакты над головой.

В груди разливается приятное тепло. Я вспоминаю наш прощальный разговор. Его поцелуй. Пусть это и был спектакль для Катрин, но ощущения были настоящими. За эти дни я часто возвращалась к нему мыслями. И с каждым днем ощущала всё большее смятение — меня обуревали противоречивые чувства.

Целительница останавливается у белых резных дверей.

— Только ненадолго, — мягко говорит она. — Суб'баи перенес тяжелое ранение, ему нужен покой.

Целительница пропускает Камалию в палату, но мне преграждает путь.

— Мадам, позвольте узнать, кем вы приходитесь больному? — доброжелательно интересуется она. — Посещения разрешены только близким родственникам.

— Я… я жена Леонарда, — улыбаюсь я и снова пытаюсь пройти, но она снова меня останавливает.

— Простите, мадам, но о какой жене вы говорите? К больному уже пришла невеста.

— Невеста? — мне кажется, я ослышалась. — Вы ошибаетесь. У Леонарда нет невесты. Есть только жена, и это я.

Целительница смотрит на меня с легким сомнением, как вдруг из палаты доносится возглас Камалии.

— Ты что здесь делаешь⁈

Целительница тут же идет в палату. Я проскальзываю за ней и теряю дар речи от увиденного.

Леонард лежит на кровати, бледный, без сознания. Его темные волосы взъерошены и прилипли ко лбу. Грудь туго перебинтована. Его вид заставляет мое сердце сжаться, но настоящее потрясение ждет меня рядом. На краю его кровати, с видом хозяйки, сидит Катрин.

В палате стоит аромат ее сладких цветочных духов. Настолько терпкий и резкий, будто она вылила на себя весь флакон.

Я морщусь. Камалия распахивает окно и грозно смотрит на нахалку.

— Катрин, — говорит она строго. — Что ты здесь делаешь? Ты же должна была уехать.

— Уехать? — возмущенно фыркает Катрин. — Как я могу уехать, когда с моим любимым такое случилось? Бедненький мой… — Она проводит ладонью по щеке Леонарда.

Меня передергивает. Руки так и чешутся схватить ее за шиворот и вышвырнуть за дверь.

— Мадам, так кто из вас невеста, а кто жена? — целительница смотрит то на меня, то на Катрин.

— Я — жена, — говорю я, вздергивая подбородок. — А это — самозванка. У моего мужа нет никакой невесты.

Катрин поджимает губы и щурит глаза.

— Ты! — шипит она. — Воровка! Ты украла у меня моего Леонарда! Моего будущего короля!

Камалия тяжело вздыхает и качает головой.

— Короля? — не сдерживаюсь я. — Да какого еще короля? Дамочка! Будьте добры, покиньте палату. Вы не ближайшая родственница и быть вас здесь не должно. И оставьте в покое Леонарда. Вы ему не нужны!

Катрин багровеет от злости.

— Ведьма! — кричит она и бросается на меня, как фурия.

Я вскрикиваю, но не успеваю испугаться. Дорогу ей преграждает Камалия.

— Катрин!

— Прошу немедленно прекратить! — вмешивается целительница. — Это госпиталь, а не базар. Все, кто не является больному близким родственником или женой, должны покинуть палату. Немедленно!

— Матушка… — хриплый голос доносится со стороны кровати.

По коже бегут мурашки. Как же долго я не слышала его голоса.

Я резко оборачиваюсь и не могу сдержать улыбки. Леонард пришел в себя.

— Леонард! Сынок! — Камалия бросается к нему, хватает его руку. — Как ты?

— Матушка, — слабо произносит он.

Глаза у него сонные, голос севший. Он медленно поворачивает голову в нашу сторону. Мы с Катрин стоим рядом, почти плечом к плечу.

Леонард щурится, будто пытаясь сфокусировать взгляд, потом уголок его губ дергается в слабой улыбке.

— И ты здесь… Моя любимая дезер'ра…

Его веки смыкаются, и он снова погружается в забытье, будто все силы его покинули.

— Сынок? — пугается Камалия. — Что с ним? Сынок!

— Мадам Севастьян, не волнуйтесь, — успокаивает целительница. — Вашему сыну дали восстанавливающее зелье, ускоряющее исцеление. От него может клонить в сон. Это нормально.

Камалия облегченно выдыхает. А мы с Катрин переглядываемся.

— Слышала? — заявляет Катрин с высокомерной усмешкой. — Он назвал меня любимой дезер'рой.

— Это почему еще тебя? — ее наглость возмущает до глубины души.

— Ты же сама сказала: ты ему жена! Не дезер'ра, а жена! — она злорадствует. — А я как раз его бывшая дезер'ра.

Я смотрю на Леонарда. А ведь Катрин права. Я уже не его дезер'ра, тогда зачем он назвал меня так? А если не меня?

В груди вдруг остро и болезненно колет. А что, если он и правда говорил про Катрин? Мы с ней стоим рядом, и непонятно, на кого именно он смотрел.

— Мадам, прошу вас, покиньте палату, — целительница обращается к Катрин.

— Уже ухожу, — та вздергивает подбородок и неспешно выходит в коридор.

Всё это время на ее лице сияет торжествующая улыбка.

Я смотрю на бледное лицо спящего Леонарда. Он кажется таким безмятежным, умиротворенным. И красивым.

На душе неспокойно. Его слова не выходят из головы. О ком он говорил?

Столкнувшись со смертью, он мог переосмыслить свое отношение к Катрин. Такое бывает. После сильных потрясений люди могут поменять отношение ко многим вещам. Вдруг он понял, что по-настоящему любит Катрин?

Хотя почему меня это волнует?

Я качаю головой. Корю себя. За то, что беспокоюсь об этом. Ведь правда, какое мне дело до личной жизни Леонарда? Если даже он говорил про Катрин, мне-то что? Может, даже и хорошо, что всё так вышло. Леонард встанет на ноги, даст мне развод, сойдется с Катрин, а я…

А я что? Вернусь домой, как всегда и хотела. Да. А Леонард останется здесь. С Катрин.

Я тяжело вздыхаю. Почему-то эта мысль не приносит радости, лишь тоскливую тяжесть на сердце.

— Но почему так долго? — доносится голос Камалии.

Она разговаривает с целительницей.

— Суб'баи был ранен заговоренной стрелой, из-за чего восстановление идет медленнее, — объясняет та. — Но мы надеемся, он скоро встанет на ноги.

— Надеетесь? — голос Камалии срывается от тревоги.

Я тоже настораживаюсь и подхожу ближе.

— Что значит «надеетесь»? — спрашиваю. — Вы не можете сказать точно?

— Не волнуйтесь, — целительница улыбается, но скорее, чтобы успокоить нас, а не от уверенности в своих словах. — Мы делаем всё возможное, чтобы помочь суб'баи. Прошу прощения, но время посещения вышло. Приходите завтра.

Мы нехотя выходим из палаты. Я оборачиваюсь на пороге и замечаю слабую улыбку на губах Леонарда. Он без сознания, значит, ему снится что-то хорошее.

— Мадам? — мягко напоминает целительница.

Я выхожу, и дверь тихо закрывается.

Магия артефактов рассеивается, как только мы с Камалией покидаем госпиталь. Меня накрывает чудовищная тревога. Хочется расплакаться и бежать обратно к нему, но я понимаю — это бессмысленно.