Белый потолок. Белые стены. Белый свет, льющийся из окна, такой яркий, что резанул по глазам. Больничная палата. Я поняла это по запаху — стерильному, резкому запаху лекарств и хлорки, от которого защипало в носу.

Что случилось? Я попыталась напрячь память, и в ту же секунду меня накрыло. Это было не воспоминание — это было заново пережитое болезненное чувство. Дверь студии. Диван. Она. Его перекошенное от ужаса лицо. Её растрепанные волосы. Стон, который я приняла за фильм. А потом — ключи, лестница, рёв мотоцикла, ветер, раздирающий шлем, и снова его лицо, уже в мыслях, предательское, лживое, любимое…

Я зажмурилась, пытаясь сбросить наваждение. В груди заныло так, что захотелось закричать. Но губы не слушались. Я попробовала пошевелить рукой, ногой — тело казалось чужим, ватным, налитым тяжестью, как после долгого лежания в неудобной позе. Я даже губы не могла разомкнуть, чтобы позвать на помощь. Только сердце продолжало свой гулкий, пульсирующий бой в ушах.

И тогда я увидела ЕГО.

Серёжа сидел на стуле рядом с койкой, согнувшись, положив локти на колени и закрыв лицо руками. Он был бледный, взлохмаченный, всё в той же рубашке, только мятой и расстёгнутый немного на груди. Услышав мое прерывистое дыхание, он вскинул голову.

— Алиса! — в его глазах плескалась такая неподдельная тревога, такая боль, что на секунду я растерялась. — Боже, Алиса, ты очнулась! Лежи, лежи, не двигайся, я сейчас позову врача!

Он вскочил, метнулся к двери, даже не дав мне возможности ответить. Да я и не смогла бы. Первое желание — заорать, прогнать его, выцарапать глаза — разбилось о ватную немоту тела. Я только смотрела, как он выбегает в коридор, и внутри закипала ледяная злость. Играет? Или правда испугался? Какая разница. Видеть его рядом с собой — физически невыносимо.

В палату вбежал врач в сопровождении медсестры и моего мужа. Немолодой, уставший мужчина в очках, он склонился надо мной, посветил фонариком в глаза, заставил следить за своим пальцем.

— Алиса, вы меня слышите? — спросил он громко и четко. — Как ваше самочувствие? Что болит? Вы помните, что случилось?

Я смотрела на него и молчала. Губы отказывались шевелиться, язык будто присох к небу. Да и что я могла сказать? Что помню, как мой муж оприходовал свою помощницу? Что помню каждую секунду этого кошмара? А вот что было потом — провал. Темнота. Тишина.

— Расскажите, что с ней? — голос Серёжи дрожал, и эта дрожь резанула меня острее ножа. Притворяется, гад. Как искусно притворяется.

Врач выпрямился, снял очки и устало потер переносицу.

— Мы провели полное обследование. Вашей жене крупно повезло, молодой человек. Судя по всему, она успела сбросить скорость перед ударом и частично вырулить. Переломов нет, внутренние органы целы. Но сотрясение мозга серьезное. И, судя по её состоянию… — он кивнул на меня, — ретроградная амнезия. Она не помнит момент аварии.

— Надолго? — выдохнул Серёжа.

— Этого никто не знает, — развел руками врач. — Может, через день вспомнит, может, через месяц, может, никогда. Скажите спасибо, что вообще жива. С такими травмами не шутят. Наблюдаем, покой, капельницы. Если что-то изменится — зовите.

Он кивнул медсестре, и они вышли, оставив нас вдвоём.

Я смотрела на Серёжу и чувствовала, как уголок губ дёргается в горькой усмешке. Амнезия? Если бы… Я помню всё. Каждую деталь. Каждый звук. Каждый удар собственного разбитого сердца.

Муж подошел ближе, сел на край кровати, осторожно, словно боялся спугнуть, протянул руку, чтобы коснуться моей ладони.

— Алис, — тихо позвал он. — Ты, правда, ничего не помнишь? Совсем?

Я смотрела на его руку, замершую в воздухе, и внутри всё сжалось от омерзения. Медленно, с неимоверным усилием, я отдёрнула свою ладонь в сторону, пряча под одеяло. Поймала его растерянный, испуганный взгляд и, чётко выговаривая каждое слово сухими, потрескавшимися губами, произнесла:

— Ни-че-го. И вас, простите, тоже не помню.

У Сергея буквально отвисла челюсть. Глаза расширились, став почти детскими, беспомощными. Он моргнул раз, другой, словно проверял, не ослышался ли.

— Как… как это «меня не помнишь»? — голос его сорвался на хрип. — Алиса, мы… мы же любим друг друга! Год вместе! Год счастливого брака! Я твой муж! Ты не можешь меня забыть!

Он снова потянулся ко мне, но я дёрнулась, насколько позволяло затёкшее тело, и прошипела:

— Я сказала — не смейте ко мне прикасаться. Я вас не знаю. И доверия вы у меня не вызываете.

Муженёк застыл, сражённый наповал. Растерянность на его лице сменилась чем-то, похожим на панику. Он запустил пятерню в волосы, дёрнул себя за пряди, вскочил, заметался по палате.

— Этого не может быть… Алиса, ну вспомни! Наше знакомство в ресторане! Как ты назвалась шефом! Как я ждал тебя у входа!

Я смотрела на его метания холодно, отстранённо, как на интересный спектакль. И внутри, там, где ещё час назад была лишь выжженная пустыня боли, начало зарождаться что-то новое. Холодное. Острое. Это был план.

Он мечется? Он страдает? Ему больно, что жена его не помнит? Какая трогательная забота. А каково было мне, когда я увидела его с этой… Как мне было больно? Он хочет, чтобы я вспомнила нашу любовь? Пусть. Я вспомню. Я всё вспомню. И я сделаю так, чтобы он вспомнил этот день так же отчётливо, как я буду помнить его измену.

Я сделаю вид, что ничего не знаю. Буду изображать амнезию, сколько потребуется. Пусть помучается, пусть походит на цыпочках вокруг «больной жены», пусть почувствует себя виноватым, даже не зная, за что. А когда он расслабится, когда поверит, что я действительно ничего не помню, что мы можем начать всё сначала…

Я усмехнулась про себя, глядя, как он нервно теребит пуговицу на рубашке.

Он хочет любви? Он получит любовь. Только не мою. Я найду того, кто поможет мне воплотить мой план в жизнь. Я изменю ему. Изменю так же хладнокровно, так же цинично, как он изменил мне. И сделаю всё, чтобы он узнал. Чтобы увидел своими глазами. Чтобы его сердце разорвалось так же, как мое в той проклятой студии.

Милый муж, — подумала я, глядя, как он мечется по палате, не зная, куда себя деть, — ты даже не представляешь, какая игра начинается. Ты хотел, чтобы я всё вспомнила? О, я вспомню. Я всё вспомню в самый неподходящий для тебя момент.

— Успокойтесь, — сухо обронила я, наблюдая за ним. — Врач сказал, волнение мне вредно. Если вы действительно мой муж, будьте добры, обеспечьте мне покой.

Он замер, посмотрел на меня с такой болью и надеждой одновременно, что у любой другой женщины сердце дрогнуло бы. Но я больше не та женщина. Ту Алису он убил в своей студии. А эта… эта будет играть по новым правилам.

— Да, конечно, — забормотал он, подхватывая стул и придвигая его обратно к койке. — Я тихо. Я посижу рядом. Можно?

— Дело ваше, — равнодушно пожала я плечом и отвернулась к стене, пряча усмешку.

План созрел. Осталось дождаться подходящего момента и подходящего человека. А в том, что судьба мне его пошлёт, я даже не сомневалась. Такая боль не может остаться неотомщённой. И он, мой дорогой муженёк, скоро узнает, каково это — смотреть на счастье своей половинки с чужим человеком и не иметь права даже возмутиться.

Ведь я же ничего не помню, правда?

Дни, проведенные в больничной палате, растянулись в бесконечность. Белые стены давили, стерильный свет выматывал, а тишина звенела в ушах громче, чем тот злополучный сигнал автомобиля на трассе.

Я лежала, уставившись в потолок, и пыталась успокоиться. Пыталась заставить себя не думать. Не вспоминать. Выбросить из головы эту проклятую картину: его руки на ней, её растрепанные волосы, диван, этот мерзкий стон. Но чем сильнее я старалась забыть, тем отчетливее проступали детали, словно кто-то внутри меня крутил закольцованное видео на бесконечном повторе.

Я могла бы сказать ему прямо сейчас: «Я помню всё, гадёныш. Подаю на развод». Могла бы собрать вещи и уехать к маме, залечить раны в родном городе, начать новую жизнь. Но что-то внутри, холодное и колючее, останавливало меня. Просто уйти — это слишком легко. Слишком быстро. Он отделается легким испугом, парой месяцев переживаний, а потом найдет себе новую дурочку и будет счастлив.