Нет. Я хочу, чтобы он прочувствовал. Чтобы хлебнул той боли, что досталась мне, сполна.

Судя по тому, как он себя вел, для него тот эпизод в студии был пустяком, мимолетной слабостью, «просто расслабиться». А вот меня потерять он боялся по-настоящему. Это читалось в каждом его жесте, в каждом взгляде, в той отчаянной заботе, которой он окружил меня с момента моего пробуждения.

Муж приходил каждый день. Каждый божий день, словно по расписанию. Сначала приносил фрукты, потом сок, потом какие-то книги, которые я не просила, потом тёплый плед, потому что «в палатах всегда дует». Он сидел на стуле часами, боясь лишний раз вздохнуть, и смотрел на меня с таким выражением, словно я была хрустальной вазой, которая вот-вот разобьется.

За эти дни он превратился в тень. Под глазами залегли синие круги, щеки впали, рубашка висела на нём мешком, словно похудел за неделю. Он брился, но небрежно, оставляя мелкие порезы на подбородке. Иногда я ловила себя на мысли, что если бы не знала правды, то, наверное, пожалела бы его. Подумала бы: «Какой любящий муж, как переживает за жену».

Но я знала. И жалости не было. Была только ледяная решимость.

Мама звонила каждый вечер. Её голос в трубке дрожал от волнения, и каждый раз, когда я слышала его, внутри что-то надламывалось.

— Доченька, ну как ты? — спрашивала она, и я слышала, как она сдерживает слёзы. — Ты даже не представляешь, как мы с отцом перепугались. Нам этот… Сережа твой позвонил, сказал, что ты в аварию попала. Мы чуть с ума не сошли! Я первым же поездом хотела к тебе, но он сказал, что ты в стабильном состоянии, что нельзя волновать…

— Мам, я в порядке, правда, — успокаивала я её, хотя голос звучал глухо. — Меня скоро выпишут.

— Алиса, доченька, заклинаю тебя, больше никогда не садись за руль в таком состоянии! Ты хоть понимаешь, что могло случиться? — мамин голос срывался. — Врач сказал, ты на встречку вылетела, хорошо, скорость сбросить успела. А если бы нет?

Я молчала. Встречка. Значит, я действительно летела, ничего не соображая.

— Алис, — мама понизила голос, — ты действительно ничего не помнишь? Совсем ничего? Ни аварии, ни того, что было до?

— Помню семью, — ответила я спокойно. — Тебя помню, папу помню. Детство помню, учебу, работу. А его… — я сделала паузу, — мужа своего не помню.

В трубке повисло молчание. Потом мама выдохнула, и в этом выдохе смешались облегчение и тревога.

— Алиса, ты как хочешь поступить? Когда выпишут, куда поедешь? К нему?

— Нет, — ответила я тверже, чем ожидала. — Не хочу я к нему. Не помню я его, мам. Чужой человек. Зачем мне с чужим человеком жить?

— Правильно, дочка, — неожиданно поддержала меня мать. — Я тебе деньги переведу, сколько скажешь. Сними квартиру, поживи одна. Или лучше приезжай к нам, в родной город. Поживешь пока с нами, отдохнёшь от всего. Мы с папой будем только рады. А там, глядишь, и память вернётся, и разберёшься, что к чему.

У меня защипало в глазах. Мама. Родная. Единственный человек, который всегда на моей стороне. Но ехать к родителям — значит сдаться. Значит, признать, что он сломал меня. Нет. Я справлюсь сама. Я должна справиться сама.

— Спасибо, мамуль, — прошептала я. — Я справлюсь. У меня есть работа, есть коллеги. Не волнуйся за меня. Я позвоню, как выпишут, хорошо?

— Хорошо, доченька. Мы с папой тебя очень любим. Береги себя.

Я нажала отбой и долго смотрела в потолок, смаргивая непрошенные слёзы.

С коллегами я тоже общалась. Ольга Павловна звонила каждый день, рассказывала новости, передавала приветы от всего коллектива, обещала, что моё место ждёт меня, сколько бы времени ни понадобилось на восстановление. Она тоже спрашивала про память, и я отвечала то же самое: помню работу, помню ресторан, помню рецепты, а мужа — нет. Странно, да?

Серёжа, конечно, заметил эту странность. И это его грызло.

— Алис, — спросил он однажды вечером, когда медсестра сделала укол и вышла, — а почему ты помнишь всех: маму, папу, Ольгу Павловну, даже поварёнка нового, а меня — нет? Я же твой муж! Ближе человека у тебя не было!

Я посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Он сидел на стуле, сцепив руки в замок, и в глазах его метался страх. Страх потерять контроль над ситуацией.

— Не знаю, — пожала я плечом равнодушно. — Врач говорит, мозг так защищается от стресса. Наверное, с вами связаны какие-то неприятные воспоминания.

Он дёрнулся, словно я ударила его.

— Неприятные? — переспросил он глухо. — Алиса, у нас была годовщина. Первая годовщина свадьбы. Мы собирались отмечать в твоём ресторане, ты сама всё организовала, столик забронировала… Мы только немного повздорили перед этим, по телефону. Из-за ерунды, из-за того, что я допоздна на работе. Ты приревновала, наверное. Но это же не повод всё забывать!

Я мысленно усмехнулась. Повздорили? Из-за ерунды? Как ловко он переписывает историю. Какая талантливая подмена понятий. Измена — это у него теперь «повздорили».

— Не помню, — отрезала я. — Ни ссоры, ни годовщины. И вас не помню.

Он вздохнул так тяжело, словно я приговорила его к казни. Откинулся на спинку стула, закрыл глаза руками. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри распускается ледяной цветок удовлетворения. Страдай, милый. Страдай. Ты даже не представляешь, как много тебе еще предстоит страдать.

Две недели в больнице пролетели как один долгий, тягучий день. Капельницы, уколы, осмотры, бессонные ночи, в которых я прокручивала планы мести, отбрасывая один за другим, выбирая самый изощрённый. Разговоры с мамой, визиты коллег, вечное присутствие Сергея в палате. Я привыкла к нему, как привыкают к мебели. Он стал частью интерьера — бледный, измученный, молчаливый. Но внутри меня ничего не дрожало. Ни капли жалости. Ни капли тепла.

Наконец наступил день выписки. Я оделась в свежую одежду, которую привезла Ольга Павловна, причесалась перед зеркалом и почувствовала себя почти человеком. Сергей ждал в коридоре, держа в руках пакет с моими вещами и букет белых роз.

— Я вызвал такси, — сказал он осторожно, заглядывая мне в глаза. — Поехали домой. Я приготовил ужин, купил твои любимые фрукты. Посидим тихо, отдохнёшь с дороги.

Я взяла у него цветы, повертела в руках и молча поставила на тумбочку рядом с постом медсестры.

— Спасибо, — сказала я ровно. — Но домой я не поеду.

Он замер. Лицо вытянулось, побледнело ещё сильнее.

— В смысле? Алиса, ты куда? У тебя же нет ничего, вещи твои дома…

— Вещи потом заберу, — перебила я. — Я не хочу жить с вами, Сергей. Я вас не помню. Совсем. Вы для меня чужой человек. И возвращаться в дом к чужому человеку я не собираюсь.

— Но… — он открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. — Но я же твой муж! Куда ты пойдёшь? К маме?

— Нет. В ресторане есть гостиница для сотрудников, которые приезжают на стажировку или в командировки. Ольга Павловна уже договорилась, мне выделили номер. Поживу там, пока не вспомню вас, — я сделала ударение на последнем слове, — и пока не смогу снова вам доверять.

— Доверять? — переспросил он с таким искренним недоумением, что я едва не рассмеялась ему в лицо. — Алиса, чем я заслужил недоверие? Я за эти две недели…

— Я ничего не помню, — холодно отчеканила я, глядя ему прямо в глаза. — Но моё тело, кажется, помнит. Каждый раз, когда вы подходите слишком близко, меня начинает трясти. Внутри. Каждый раз, когда вы пытаетесь дотронуться, меня тошнит. Я не знаю, что вы сделали, Сергей, но моё подсознание вас отторгает. И пока я не пойму, почему, и пока не научусь снова вам доверять, жить с вами под одной крышей я не буду.

Я развернулась и пошла по коридору к выходу, не оборачиваясь. Слышала, как он семенит следом, как пытается что-то сказать, но слова застревают у него в горле.

На крыльце больницы я остановилась, вдохнула свежий воздух свободы и почувствовала, как внутри разгорается предвкушение. Игра начинается. Его ад на этой Земле только-только начал разгораться. И я спалю этого человека в пожаре. В самом настоящем, адском пламени пожара. А потом я признаюсь, я расскажу, что всё помнила… никогда не забывала. Каждую его эмоцию. Помнила и играла с ним, словно была искусным кукловодом.