Но Полоний действовал из какого-то иного мировоззрения, внутри которого человеком он не стал, а умер как подхалим. И подхалимством своим приблизил и свою смерть первую. Соответственно, всякий, кто способствовал становлению Полония как подхалима косвенно приближал и его обычную, биологическую смерть. Напомним, подхалимство — это смерть вторая. Но тем и прекрасен внешний сюжет «Гамлета» Шекспира, что ясно показано, что в случае Полония одна его смерть приблизила и другую. При таком сюжете проще сообразить, что действовал Полоний неправильно, из ложного мировоззрения.
То есть, пряча свою радость от отцовской смерти второй, корчиться может и тот или та, которая крови Полония не проливала. А корчилась, как мы видим, одна только Офелия.
Офелии, чтобы приблизить кончину отца по механизмам смерти второй, надо было всего лишь рассорить его не просто с потенциальными его друзьями, но с товарищами по мутационному коллективу. А чтобы рассорить, надо в его глазах опорочить идеал друга, а идеальным другом является герой — вроде Гамлета и лучше. В результате отстранённости от коллективного разума он, Полоний, тупел, терял интуицию и становился большим подхалимом в стане тёмных. Тёмные — это вассалы чёрного или белого драконов. Но не красного.
Итак, разобщение с товариществом, а идеал товарищества — это мутационный коллектив, достигается вовсе не прямыми призывами, а гораздо хитрее — путём подмены картины мира и искажением образа элементов, эту картину составляющих. Представь себе некую ложную фантазию вместо героя, вместо истинного героя — и станешь неудачником.
Талантов для проведения этой подмены не надо иметь никаких. Достаточно только врать. Скажем, скучно ей читать Шекспира или вообще ничего в его произведениях не понимает, потому что не разбирается в системе понятий жреческой палеонтологии, однако возьмётся врать, что от чтения испытывает-таки неземное блаженство — от глубины мысли этого великого автора. Застукали её зачитывающейся скабрёзным романом, будет с ясным взором врать, что такого рода литературу не терпит, а книгу взяла просто полистать, чтобы потом сказать подруге, что такое-разэдакое читать не полезно, — иначе семья у подруги не состоится. Ну и по всем прочим пунктам тоже врать, — вот у обманутого и материал для ложной картины мира. Картины, из которой мутационный коллектив исключён.
Всё так, ведь для среднего мужчины, вроде Полония, отца Офелии, слова дочери более весомы, чем слова настоящего мудреца, даже признанного. По поводу дочери средний отец слеп и не видит причины, по которой она, дочь, его ненавидит даже до готовности его убить. Как следствие, подобному обманувшемуся отцу мерещится, что дочь против его интересов выступать не будет. Проще говоря, он, Полоний, из-за незнакомства с понятиями жреческой палеонтологии попросту не видел мотива, почему бы его дочери Офелии его убивать. А мотив был. И ого-го какой мощный!..
Таким образом, Полоний, судя по летальному результату, дочери верил — как следствие, лишился общения с товариществом, распростился с интуицией, утратил способность к здравым суждениям. Это и есть палеонтологическая смерть, смерть вторая.
Итак, в чём же гениальность Шекспира? Или так: почему Шекспир — гений, а многие и многие авторы, наоборот, не гении? А у не гениев в их произведениях нет места для смерти второй, философское осмысление которой внутри школярского образования утрачено ещё много веков назад. А в произведениях гениев смерть вторая присутствует, и вообще страсть к достижению палеонтологических убийств — это движущая сила тёмной стороны происходящего.
Такое описание Офелии не случайный результат в творчестве Шекспира. И это видно уже из того, что столь же гениально Шекспир описал и Лаэрта, брата Офелии.
В английской экранизации «Гамлета» хорошо показано, что Офелия пребывает в кровосмесительной связи с этим своим братом Лаэртом. Их связь — большой грех. По Шекспиру при датском дворе кровосмешение не новость. Сама королева пребывает в кровосмесительной связи с братом своего покойного мужа — и началась эта связь, скорее всего, ещё до насильственной смерти её мужа, законного короля Дании. В этом убийстве законного короля королева не могла не играть роль первой скрипки, — потому что убийство (смерть первая) было совершено руками явного подкаблучника, — а такие без понуждения от женщины не предпринимают ничего. А значит, когда порочная королева говорит, что она к смерти мужа отношения не имеет, она просто нагло врёт. Кстати, она тоже, как и Офелия с Лаэртом, разыгрывает, что смертью мужа огорчена.
У извращенцев по жизни вообще всё не так, как у людей: для среднего человека немыслимо тайно водить свою сестру в район красных фонарей, чтобы она проходила
третью ступень деградации в «драконе» («проститутка»), а вот для извращенца из дворца это вполне нормально. Так что у Офелии с братом была не только кровосмесительная связь. И в район красных фонарей он сестрицу тайно тоже, очевидно, водил. И это видно из того, какое большое влияние имела Офелия при дворе, насколько заметной она была фигурой. А это видно по тому, что хоронить её пришла сама королева.
А ведь, формально рассуждая, Офелия — никто и звать её никак. Чтобы ей в тёмном мире стать всем, ей надо прибегать к драконьим технологиям обретения власти, а походы в районы красных фонарей — одна из таких технологий. Но «проститутка» — это всего лишь третья ступень деградации. Убийство — уже пятая ступень.
Проще говоря, братец Офелии Лаэрт должен был хотя бы подсознательно знать и чувствовать, что он руку приложил к деградации сестры, к становлению её как палеонтологической убийцы, а значит и знать, что, совершив самоубийство, Офелия умерла не только смертью первой, но и смертью второй, палеонтологической. А раз так, то Лаэрт должен был, скрывая своё довольство над сестрой тёмной победой, разыграть над трупом сестры невыразимое горе. И Лаэрт, точно, разыграл. И притом активно: спрыгнул к Офелии в могилу и стал в рыданиях требовать, чтобы и его засыпали в могиле вместе с гробом его любимой сестры.
«Забавно!» — сказал бы Пуаро.
И тут у человека, незнакомого с понятиями жреческой палеонтологии, должно возникнуть непонимание. В самом деле, а чего это Гамлет, человек на посвящении, то есть палеонтологический оживитель, увидев, как Лаэрт кривляется в могиле Офелии, начинает возмущаться и высказываться в том смысле, что Лаэрт, раз он столь рельефно над гробом сестры горюет, скотина и мерзавец. С точки зрения бытовой придраться к Лаэрту оснований у Гамлета нет никаких: человек сестру смертью первой не убивал, якобы просто скорбит по ней, — потому что якобы любит. Но человек из тёмной структуры, а Лаэрт именно таков, любить не может в принципе, соответственно, и скорбь его непременно деланная, призванная скрывать причастность Лаэрта к смерти второй своей сестры.
Так что поведение Гамлета, когда он подрался внутри могилы Офелии с её братом Лаэртом, — вовсе не поведение сумасшедшего, а поведение человека, которому подсознание подсказывает об устройстве жизни гораздо больше, чем остальным. Подсказывает, в частности, о смерти второй. Указание на то, что именно в этот момент к Гамлету пришло понимание, что Лаэрт — убийца своей сестры и своей имитацией горя пытается палеонтологически убить и пришедших на похороны. В том числе, пытается убить и самого Гамлета. И Гамлет, вступив в драку, защищал свою жизнь, — и притом жизнь вечную. Это не было ещё пониманием ума, и это видно из того, что Гамлет не понимал мотива своего поведения, это была догадка от подсознания, и над своей догадкой Гамлет задумался. И понял бы всё. Но не успел, — из-за своего непонимания погиб. Гамлет ещё молод. Был бы Гамлет постарше и таких комбинаций повидал бы прежде, отреагировал бы много спокойней.
Понятно, что от жреческой палеонтологии у Шекспира в «Гамлете» есть не только понимание двух видов смерти. Но и отличие в мировоззрении у понимающего смерть в жреческом смысле от мировоззрения того, кто не понимает, огромно. Действительно, по бытовому взгляду Офелия — это милая девушка, очень наивная, которая жила-пребывала как бы в прекрасной сказке, где все до одного вокруг неё были или хорошими-хорошими, или кончеными злодеями. Сказка эта якобы разрушилась от удара шпаги Гамлета, — и вообще во всём виноват Гамлет и все прочие, пытающиеся мыслить. От горя в связи со смертью отца она тронулась умом и утонула практически случайно. Но её смертью неприятности для неё не кончились. Даже после смерти её преследуют якобы несправедливости: её хоронят как вполне осознанную самоубийцу, за оградой кладбища, там же, где похоронен безвестно Йорик, по сути, актёр. Ах, какая она, Офелия, жертва, ах, как жизнь несправедлива.
