И против этого — правда, которую открыла ему Элис. Ее «молекулярный подход», ее «наука», которая не отрицала магию, а объясняла ее, делая сильнее и точнее. Ее открытия, которые могли спасти жизни, а не отнять их. И она сама. Упрямая, гениальная, не вписывающаяся ни в одни рамки. Та, что видела в нем не слугу Гильдии, а коллегу.

— Мы найдем ее, Логан, — тихо, но с железной уверенностью сказал Кассиан, глядя в ночное окно. — Мы найдем ее, вернем и заставим этот мир, наконец, оценить ее по достоинству. Что бы нам это ни стоило.

Логан медленно поднял голову.

— Да, — глухо произнес он, впервые за долгие годы чувствуя странное освобождение. — Мы найдем ее. Я проберусь в Запретный архив Гильдии. Я найду способ. Ради нее и ради Империи, которой ее открытия нужны куда больше, чем вся прогнившая политика Гильдии.

Я рассказывала Ане всё. Начав с пробуждения в теле Элис, с того леденящего душу страха и столкновения двух чужих друг другу наборов воспоминаний. Я говорила о побеге, о заброшенной Лунной Даче, о первых опытах с кремом, о магической пыли и о «опалах», о мачехе, о Кассиане и Логане, о хрустальных туфельках и фее-крестной. Голос мой временами срывался, я задыхалась, пытаясь втиснуть полгода жизни, полной борьбы, страха и триумфов, в связный рассказ. Я пропускала некоторые детали, самые болезненные или самые невероятные, но суть постаралась донести.

Я говорила о Викторе, своем верном шофере, который стал мне опорой. О миссис Дженкинс, угрюмом Гримзе, робком Лео. О Кевине, юном маге-изгое, и Инне, алхимике с изувеченными экземой руками. Я рассказала, как, объединив свои знания химии с местной алхимией и магией, я начала создавать кремы, сыворотки, лекарства. Как нашла хрустальные туфельки, дар сидов, что дали мне способность понимать язык животных. Как вокруг меня собралась странная, но верная команда, и Лунная Дача начала оживать.

Аня слушала, не перебивая. Она сидела напротив, поджав ноги, и впитывала каждое слово. Я видела, как внутри нее борются скепсис, ужас и медленно пробивающаяся сквозь них жалость. Она не смеялась, не называла меня сумасшедшей, лишь изредка задавала уточняющие вопросы, короткие и дельные: «Как работала магия?», «Как был устроен тот аппарат для экстракции?», «Каков был политический вес этого принца?». Когда я закончила, в квартире повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов на кухне.

— И чтобы вернуться, чтобы спасти Виктора, я использовала последний заряд туфелек, — закончила я, и мои пальцы сами потянулись к деревянной подвеске Эзры, лежавшей на столе между нами. — Я не могла оставить его умирать. Он… он для меня как отец. Мне нужны деньги, чтобы оплатить ему лечение.

Я замолчала, исчерпав себя до конца. Рассказ был обрывистым, путаным, я пропускала целые пласты событий, но суть, я донесла.

— Понятно, — произнесла она, и ее голос прозвучал устало и хрипло. — Либо ты — гений с раздвоением личности и доступом к запрещенным психотропам, способная на лету генерировать фэнтези-эпопею уровня Толкиена… либо ты говоришь правду, — она посмотрела на засахарившийся мед. — И знаешь, что самое дурацкое? Я почти готова поверить во второе. Потому что та Лина, которую я знала, могла бы выдумать теорию относительности, но не стала бы тратить время на сочинение сказки про злую мачеху и хрустальные башмачки.

Она поднялась, прошлась по комнате, ее взгляд скользнул по полкам с книгами, по нашему общему старому фото.

— Но верится с трудом, — призналась она, останавливаясь передо мной. — Ты понимаешь? Ты умерла. Я организовала похороны. Я полгода ходила к психологу, потому что не могла смириться. А теперь ты здесь, в теле Золушки-алхимика. Мой мозг отказывается это переваривать.

— Я могу понять, — тихо сказала я. — Я и сама до сих пор не до конца верю, что все это было.

— А по поводу денег, ты ведь помнишь, что ты оставила мне в наследство своей накопительный счет? Ты завещала его мне, но я… я не могла к нему прикоснуться. Как будто потратив их, я окончательно с тобой попрощаюсь, — она встала и подошла к старому письменному столу, откуда достала папку с документами. — Они все еще там. Плюс набежавшие проценты. Ты помнишь название счета?

Последний вопрос был проверкой, но я не возражала.

— Он назывался «Запас для белки», — выдавила я.

Облегчение, теплое и всепоглощающее, волной накатило на меня. Я закрыла глаза, чувствуя, как дрожь в коленях наконец утихает. Не нужно было воровать, не нужно было искать сомнительные подработки. У меня был фундамент.

— Спасибо, — выдохнула я. — Ты не представляешь…

— И, конечно, — Аня перебила меня, ее взгляд стал жестким и деловым, — тебе нужно переехать сюда, от этих старушек. Этот ситцевый халат тебе совсем не идет. Ты выглядишь как та клуша в начале русских сериалов.

Я не могла не рассмеяться. Это была моя Аня — прямая, резкая и безжалостно честная.

– Ты собираешься остаться тут? — спросила она.

— Я не знаю, — тихо сказала я.

— Ты можешь остаться тут со мной, — проговорила Аня. — Я сделаю документы на тебя и Виктора, найду вам работу… Зачем вам в этот средневековый, жестокий мир?

В ее голосе прозвучала детская обида и страх. Она только что вернула меня и уже боялась снова потерять.

Я посмотрела на нее, на знакомые до боли черты лица, на ее умные, преданные глаза. Мысль о новой разлуке с ней казалась невыносимой. Но там, в Империи, меня ждали дела, начатые с нуля, люди, которые на меня рассчитывали.

— Я могу забрать тебя с собой, — сказала я вдруг, сама удивившись своей внезапной решимости. — Туфельки… у них остался заряд на один прыжок.

— Нет, — Аня покачала головой с такой твердой уверенностью, что все мои доводы рассыпались в прах. — Нет, Лина. Мой мир здесь. Моя работа, моя жизнь. Я не готова променять все это на сказку, какой бы захватывающей она ни была. Даже с тобой.

– Спасибо, – снова сказала я, уже тверже. – Ты… ты приняла все это куда спокойнее, чем я ожидала.

– Дорогая, – Аня отхлебнула чаю, – когда твоя лучшая подруга, которую ты лично опознала в морге и похоронила, появляется на пороге в костюме Золушки и засахаривает мед силой мысли, у тебя не так уж много вариантов реакции. Либо ты звонишь в «психушку», либо открываешь вторую пачку печенья и слушаешь. Я выбрала печенье.

Мы рассмеялись. Напряжение окончательно растаяло. Я почувствовала себя так, будто сбросила с плеч неподъемный груз. Наконец-то я была не одна.

– Ладно, хватит болтать, – Аня встала, ее деловой тон вернулся. – Идем, забирай свои вещи от бабулек и верни им этот страшный халат. Я дам тебе свои вещи.

Я послушно пошла за ней. Забрать свои пожитки у Клавдии Петровны, Валентины и Арины оказалось делом пяти минут. Старушки, узнав, что я переезжаю к Ане, были растроганы и чуть не прослезились, наперебой суя мне в руки банки с соленьями и вязаные носки.

Вернувшись в квартиру Ани, я наконец развернула свой сверток с платьем и хрустальными туфельками.

Туфельки лежали на столе, переливаясь в свете вечерней лампы. Они выглядели так, словно были вырезаны из цельного куска самого чистого горного хрусталя, и в них было что-то неуловимо иное, не от мира сего.

Аня замерла, рассматривая их. Все ее скептические комментарии испарились. Она медленно, почти с благоговением, протянула руку, но не коснулась, лишь провела пальцем в сантиметре от прохладной поверхности.

– Хрусталь? – удивилась она. – И в них удобно?

– Попробуй, – предложила я.

Аня надела туфельку на свою ногу.

–Ой! Они… они же идеально сели! Как будто их для меня делали! И… они теплые? И нога в них не устает совсем!

Она сделала несколько шагов по комнате, не сводя восхищенного взгляда с ног.

– Вот это да… – прошептала она.

Это стало последним, решающим аргументом. Тот факт, что хрустальные туфли могли быть удобными, развеял последние следы недоверия.