Первым ощущением был запах. Антисептик и что-то еще, сладковато-приторное, пахнущее болезнью.

Я резко села, и мир накренился. Голова закружилась, в висках застучало. Я оперлась руками о что-то прохладное и упругое — кушетка, застеленная жесткой, отстиранной до серости тканью. Помещение было маленьким, без окон, освещенное слишком яркой люминесцентной лампой. Белые стены, белый потолок, хромированная раковина в углу. Больница. Слово само всплыло в памяти, точное и неумолимое.

Память вернулась обжигающей волной. Бал. Взрывы. Раненый Виктор, его бледное лицо и алое пятно на ливрее. Моя отчаянная команда туфелькам: «Домой».

Я сорвалась с кушетки, ноги подкосились, и я едва удержалась, ухватившись за стойку с капельницей. На мне было все то же белое платье, сотканное феей-крестной из лунного света, теперь помятое, в пыли.

Дверь открылась, и в комнату вошла женщина в светло-голубом медицинском халате. Молодая, с усталым, но добрым лицом.

— О, вы пришли в себя! — ее голос прозвучал привычно-деловым тоном, но в глазах читалось искреннее облегчение. — Не делайте резких движений. У вас был шок, легкое обезвоживание. Как вы себя чувствуете?

— Где… где мой спутник? — мой собственный голос показался мне хриплым и чужим. — Мужчина, который был со мной. Раненый.

— Ваш… э… муж? — медсестра слегка запнулась.

— Друг, — быстро поправила я. — Он жив?

Девушка — на груди у нее был пластиковый бейджик с именем «Анна» — вздохнула.

— Его сразу забрали в операционную. Ранение серьезное, — ее лицо стало серьезным. — Но врачи делают все возможное. Прогнозы хорошие.

Камень с души свалился, оставив после себя ледяную пустоту. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и снова опустилась на кушетку, чувствуя, как дрожь пробирается к коленям.

— Мне нужно к нему, — прошептала я.

— Сейчас нельзя. Идет операция. Лучше помогите нам. Нам нужно заполнить документы для полиции, — медсестра взяла с подоконника планшет. Ее тон был мягким, но настойчивым. — Характер ранения вызывает вопросы. Похоже на ножевое. Нам нужно вызвать полицию. Как вас зовут?

Полиция. Документы. Мое сердце упало. Любой официальный допрос стал бы для нас катастрофой. У нас не было ничего: ни документов, ни истории, ни малейшего понимания, как объяснить наше появление здесь.

Мозг, отточенный месяцами борьбы за выживание в мире магии и интриг, заработал на пределе. Ложь. Нужна правдоподобная, простая ложь. Я вспомнила истории, которые читала в своем прошлом мире о замкнутых религиозных общинах.

— Элис, — сказала я, называя единственное имя, которое сейчас было моим. — Элис Мёрфи. А его зовут Виктор. Мы… мы из общины.

Медсестра подняла на меня взгляд, ее брови поползли вверх.

— Из общины? — она явно ожидала чего угодно, но не этого. Ее взгляд снова оценивающе скользнул по платью, по моим ухоженным рукам, по моему лицу. — Понимаете, по закону мы обязаны сообщать о таких происшествиях. Ранение…

— Да, — я сделала свое выражение лица максимально простодушным и отрешенным, каким помнила лицо настоящей Элис в первые дни. — Мы отрицаем многие блага цивилизации. Документы, паспорта… для нас это грех. Мы живем по своим законам.

Я произнесла это с такой искренней, отчаянной убежденностью, что медсестра на мгновение заколебалась. Она смотрела на меня, и я видела, как в ее голове борются профессиональный скепсис и жалость.

— Но ваше платье… — начала она.

— Это… для особых случаев. Мы приехали в город по важному делу. На нас напали. Пожалуйста, — я вложила в это слово всю свою искреннюю мольбу, схватив ее за руку. Ее пальцы были прохладными. — Никакой полиции.

Мы молча смотрели друг на друга несколько секунд. Я видела, как в ее глазах боролись долг, подозрение и простая человеческая жалость.

— Экстренная помощь ему будет оказана, это по закону, — наконец выдохнула она, мягко высвобождая свою руку. — Без этого никак. Но вы должны понимать… Дальнейшее лечение, реабилитация, дорогие лекарства — все это уже потребует финансовых затрат. Даже по полису ОМС. А если у вас нет документов… — она не договорила, но смысл был ясен. Деньги. В этом мире даже спасение жизни упиралось в них.

— Хорошо. Я оплачу. Спасибо вам.

— Не за что, — она улыбнулась мне с безмерной усталостью и сочувствием. — Вы нас очень напугали, когда появились у входа. Даже показалось, что возникли из воздуха. Вы оба были без сознания, а ваш друг истекал кровью. И эти странные одежды… Мы сначала решили, что вы артисты с какого-нибудь реконструкторского фестиваля.

Она подошла к кушетке и указала на пол.

— Вашу обувь мы сняли. Положили тут. Очень необычные туфли.

Я посмотрела вниз. Рядом с кушеткой, на холодном кафельном полу, стояли хрустальные туфельки. Они переливались в мертвенном свете лампы. Совершенные, невозможные, они были единственным доказательством того, что все случившееся со мной не было бредом воспаленного сознания.

Я медленно наклонилась и взяла одну из них в руки. Хрусталь был прохладным и живым на ощупь. В нем пульсировала едва уловимая энергия — та самая, что принесла нас сюда. Остался заряд на один прыжок.

Надевая их, я почувствовала знакомую уверенность.

Медсестра, проводив меня до дверей приемного покоя, еще раз строго посмотрела на меня.

— Ваш друг будет в реанимации. Навещать его нельзя. Вам лучше всего отдохнуть, вам самим нужна помощь.

Она развернулась и ушла, ее белые туфли беззвучно скользнули по линолеуму.

Я вышла на улицу, и меня оглушил город.

Грохот машин, резкие гудки, визг тормозов, яркие, мигающие рекламные вывески, кричащие о скидках, кредитах и новых моделях телефонов. Воздух был густым и горьким от выхлопных газов.

Я была дома. В своем мире. В своем времени. Но это не приносило радости. Лишь тяжелое, давящее бремя.

Виктор был там, за этими стенами, между жизнью и смертью. И ему нужны были деньги. Современная медицина, даже «бесплатная», требовала денег. На лекарства, на специалистов, на реабилитацию. Деньги нужны были сейчас. Сию же минуту.

В кармане плаща я нащупала маленький, твердый предмет. Я вытащила его. Это была та самая подвеска в виде цветка льна, которую вырезал для меня Эзра. Я забыла, что положила ее туда утром перед балом. Я сжала ее в ладони, чувствуя, как по щекам текут горячие, беспомощные слезы.

Лунная Дача, моя лаборатория… Всё это было там. А здесь, под ногами, лежал холодный асфальт, в палате умирал мой самый преданный человек, а у меня не было ни гроша, чтобы оплатить его шанс на жизнь.

Я сделала шаг вперед, потом другой. Хрустальные туфельки тихо звенели по мокрому тротуару. Люди, спешащие по своим делам, бросали на меня странные взгляды.

Нужно было идти. Искать выход. Но куда?

Стоя на тротуаре перед больницей, я сжала в кармане деревянную подвеску Эзры. Воздух был густым, пропитанным выхлопами и запахом мокрого асфальта. Я сделала шаг, и хрустальные туфельки тихо звякнули о бетон. Прохожие, закутанные в куртки и пальто, бросали на меня удивленные взгляды. Я понимала их. Девушка в бальном платье из тончайшего белого шелка, похожего на паутину, с идеальной прической и макияжем, стоящая у входа в обычную городскую больницу в промозглый вечер выглядела странно. Прохожие оборачивались, кто-то показывал пальцем, кто-то доставал телефон.

Мне нужно было двигаться. Мысль о Викторе, который остался один в стерильной палате, заставляла сердце сжиматься. Но сейчас мне нужно было найти пристанище. Хотя бы на ночь. И затем придумать, как раздобыть денег. Первое, что пришло в голову — найти свой старый дом и узнать, что произошло. Слова феи-крестной меня не до конца убедили.

Улицы были и чужими, и до боли знакомыми одновременно. Вот тот супермаркет, где я покупала продукты. Вот станция метро, с которой я ездила на работу. Сердце забилось чаще, когда я узнала направление. Мой район был не так далеко.