Я скупала основы для косметики, концентраты, эфирные масла высшего качества, которых не было в мире Элис: иланг-иланг, нероли, пачули, ветивер. Покупала современные стабилизаторы, эмульгаторы, консерванты — всё то, что позволило бы мне создавать средства с невиданной там стабильностью и сроком хранения.

Вечерами, когда закупки были сделаны и мы упаковывали всё в прочные, герметичные контейнеры и рюкзаки, наступало время тихих, трудных разговоров. Аня расспрашивала меня о мире, в который я уезжала, пыталась представить его. Я рассказывала ей о Лунной Даче, о Кевине и Инне, о мистере Уайте и мышах-швеях. Она слушала, и иногда её глаза наполнялись такой тоской, что я готова была всё отменить.

— Знаешь, самое дурацкое, — сказала она как-то вечером, когда мы сидели на кухне и пили чай в последний раз. — Что я завидую тебе. Не войне и опасностям, нет. А тому, что у тебя там есть настоящее дело. Ты что-то меняешь. Ты видишь результат своих трудов. А я... я сижу в офисе, пилю код, чтобы какие-то безликие корпорации зарабатывали больше денег. Иногда кажется, что жизнь проходит мимо.

— Ты могла бы изменить это и здесь, — мягко сказала я. — У тебя есть ум, характер, связи. Можешь создать своё дело.

— Может быть, — вздохнула она. — После того, как ты уедешь... может, и займусь чем-нибудь этаким. Открою антикафе для гиков. Или начну писать тот роман, что всё откладывала, — она улыбнулась. — Чтобы было что рассказать, когда ты свяжешься со мной.

Виктор в эти дни был моей правой рукой. Он проверял каждую упаковку на прочность, продумывал, как лучше распределить вес между рюкзаками, составлял списки и сверял их с покупками. Он мало говорил, но его уверенность была тем якорем, который не давал мне погрузиться в панику.

Но самой важной, самой эмоционально сложной частью подготовки стали прощания. И не только внешние, но и внутренние.

Я провела несколько долгих вечеров за письменным столом. Передо мной лежала стопка плотной бумаги и мое старое, любимое перо. Я писала завещание.

Я знала, что официально Алина Воронцова мертва. Но в этом мире оставались люди, для которых она что-то значила. Бывшие однокурсницы, с которыми мы уже редко общались, но которые пришли на мои похороны. Коллеги с работы, старые заказчики, для которых я делала небольшие парфюмерные композиции «на заказ». Этим людям было странно и больно от моей внезапной смерти. И мне хотелось поставить точку. Попрощаться. Выговориться.

Я написала несколько писем. От имени Алины. Я представляла, что это послание было написано ею еще при жизни, но затерялось, а теперь нашлось. В них не было ничего сказочного или фантастического. Только простые слова благодарности за дружбу, за совместную работу, за теплые воспоминания. Я писала о том, как ценила их поддержку, как вспоминала наши разговоры и смех. Я желала им всего самого светлого.

Это был акт освобождения. С каждым написанным словом я чувствовала, как слабеет та невидимая нить, что все еще связывала меня с жизнью Алины Воронцовой. Я отпускала ее. Отпускала этих людей. Позволяла им жить дальше, не оглядываясь на тень вчерашнего дня.

Я аккуратно сложила письма, перевязала лентой и положила в ящик стола в своей комнате. Аня отправит их позже.

Прощание с самой Аней было самым тяжелым. Мы не говорили об этом вслух, но оба понимали, что эта разлука может быть окончательной. Последние дни мы старались проводить вместе. Готовили ужины, смотрели старые фильмы, просто сидели в тишине, наслаждаясь присутствием друг друга. Разговоры были о пустяках, о воспоминаниях, о планах на будущее, которые, как мы обе знали, могут никогда не сбыться.

— Ты должна пообещать мне одну вещь, — сказала Аня в предпоследний вечер. Мы сидели на кухне, доедали мороженое прямо из ведерка. — Если там будет совсем паршиво, если поймешь, что все летит к чертям... найди способ дать знать. Через ту фею, через ритуал, через что угодно. Я найду способ тебе помочь. Пусть даже это будет просто письмо с криком души. Обещай.

— Обещаю, — тихо сказала я, и это было единственное обещание, которое я могла дать без тени сомнения.

Виктор в эти дни был занят своей собственной подготовкой. Он тщательно изучал купленные нами вещи, раскладывал их по сумкам в идеальном порядке, проверял работоспособность фонариков и ножей. Он также провел несколько долгих бесед с Аней, расспрашивая ее о самых базовых вещах этого мира — о политическом устройстве, об экономике, об истории XX века. Он впитывал информацию, как губка, будто хотел увезти с собой не только вещи, но и понимание места, которое он покидал.

— Удивительно, — сказал он мне как-то раз. — Весь этот прогресс, все эти войны и открытия... и при этом столько жестокости и глупости. Почти как у нас. Только масштаб другой.

В последний день мы устроили маленький, тихий ужин. Аня приготовила все мои любимые блюда. Мы сидели за столом, старались шутить, смеяться, но под этой легкостью висела тяжелая, невысказанная грусть. После ужина Аня вручила Виктору небольшой сверток.

— Это вам, — сказала она. — На память. И на всякий случай.

Виктор развернул его. Внутри лежал качественный, складной армейский нож с множеством функций.

— Благодарю вас, Аня, — произнес он, и в его голосе прозвучала неподдельная теплота. — Я этого не забуду.

Ночь перед отъездом я почти не спала. Лежала в темноте, слушала, как за окном шумит город, и перебирала в голове все, что мы успели сделать. Все ли взяли? Все ли предусмотрели? Не забыла ли я что-то важное? Но больше всего меня мучил другой вопрос: правильный ли выбор я делаю? Возвращаясь, я бросала вызов не только Карэн, но и всей системе. Я ввязывалась в политические игры, в подготовку к войне, в противостояние с Гильдией. Я подвергала опасности не только себя, но и Виктора, и всю мою команду на Лунной Даче.

Но альтернатива была еще страшнее. Остаться здесь, в безопасности, и знать, что там, в другом мире, твоих людей лишают дома, твое дело разрушают, а страна, которая стала тебе второй родиной, катится в пропасть войны. И что ты мог что-то изменить, но не изменил. Из-за страха. Из-за удобства.

Нет. Такой жизни я бы не вынесла. Я была Алиной Воронцовой, которая всегда шла до конца. И я была Элис Мёрфи, которая отвоевала свое место в мире и не собиралась его сдавать.

Под утро я наконец задремала. Мне снилась Лунная Дача. Весенняя, вся в зелени и цветах. Миссис Дженкинс махала мне с крыльца. Гримз что-то чинил у сарая. Кевин и Инна что-то оживленно обсуждали у входа в лабораторию. А на пороге оранжереи, сверкая на солнце, ждали меня хрустальные туфельки.

Утро было хмурым и прохладным. Мы позавтракали почти молча. Аня помогала Виктору вынести сумки в прихожую. Их было четыре: две большие, на колесах, и две поменьше, рюкзаки.

Потом наступил момент, которого мы все боялись. Мы стояли в прихожей, и слова, казалось, застревали в горле.

— Ну что ж, — наконец выдохнула Аня, пытаясь улыбнуться. — Пора, да?

— Пора, — кивнула я.

Мы обнялись. Крепко, отчаянно, как будто пытались впитать друг в друга на годы вперед.

— Дай знак, — прошептала она мне на ухо. — Свяжись со мной.

— Постараюсь, — прошептала я в ответ.

Потом она обняла Виктора, что-то тихо сказала ему, и он, кивнув, ответил тем же.

Я надела туфельки. Они, как всегда, идеально облегали ногу, прохладные и живые. Я взяла в одну руку рюкзак, в другую — ручку одной из больших сумок. Виктор взял оставшиеся две, ухватившись за меня.

— Готовы? — спросила я его.

— Всегда готов, мисс Элис, — ответил он твердо.

Я посмотрела на Аню в последний раз. Она стояла, прислонившись к косяку двери, и смотрела на нас, кусая губу, чтобы не заплакать.

— Прощай, Ань, — сказала я. — И спасибо. За все.

— Пока, Лина, — выдохнула она. — Удачи.

Я закрыла глаза. Внутри себя я обратилась к туфелькам, к той силе, что была в них заключена. Я представила себе Лунную Дачу. Не просто место на карте, а дом. Его запахи, его звуки, его ощущение. Я вложила в этот образ всю свою тоску, всю свою решимость, всю свою любовь.