Он развернулся, полы его шубы взметнулись, едва не сбив стойку с кренделями, и вышел в ночь, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.

Я осталась стоять посреди разгромленного покоя. Ноги подкосились, и я осела на пол.

— Мама? — Миша выглянул из-за дверного косяка, сжимая в руке солдатика. Он дрожал.

Я заставила себя встать. Не время для истерик. Потом поплачу. Сейчас — кризис-менеджмент. У нас есть час. Нет, меньше. Волков вернется с полицией. Он подкупит кого угодно, кроме Дмитрия. Но Дмитрий сейчас где-то в участке, готовит операцию.

Если Волков приведет обычных городовых, они не станут слушать женщину. Они увидят князя и подчинятся. Они заберут Мишу.

— Сынок, — я подбежала к нему, обнимая за плечи. — Слушай меня внимательно. Сейчас мы будем играть в шпионов. Помнишь, как мы играли?

Он кивнул, шмыгая носом.

— Нам нужно уйти. Прямо сейчас. Одевайся. Тепло одевайся.

Я заметалась по пекарне. Деньги из кассы — в карман. Документы. Теплые вещи.

Мысли лихорадочно скакали. Куда бежать? В жандармерию к Дмитрию? Это опасно, я могу не дойти, Волков может перехватить нас по дороге. Он наверняка оставил кого-то следить за домом.

Я выглянула в окно. Темнота. В свете фонаря я увидела силуэт человека у ворот. Кучер Волкова. Мы в осаде.

Паника попыталась захлестнуть меня ледяной волной, но я выстроила плотину. Я вспомнила глаза Дмитрия. *«Я поставлю городового на углу...»*

Есть ли он там?

— Мам, мне страшно, — тихо сказал Миша, натягивая валенки.

— Мне тоже, родной. Но страх — это топливо. Мы справимся.

Я погасила свет в пекарне. Мы пробрались к черному ходу, который вел во внутренний двор, общий с другими домами. Там, за поленницами дров, был лаз в заборе, о котором знал только Миша и соседские мальчишки. Если мы пролезем там, то выйдем в соседний переулок, минуя главный вход, где дежурит цербер Волкова.

Мы вышли в холодную, злую ночь. Снег скрипел под ногами, предательски громко в тишине. Я держала Мишу за руку так крепко, что боялась сломать ему пальцы.

Мы пробрались к забору.

— Давай, малыш, ты первый, — прошептала я.

Миша юркнул в дыру. Я, с трудом протиснувшись следом, ободрала плечо, но боли не почувствовала. Мы оказались в темном переулке.

И тут же, из тени, выступила фигура.

Я едва не закричала, готовая биться насмерть, но свет далекого фонаря упал на синий мундир.

Это был не Дмитрий. Это был молодой городовой, совсем юнец, с ружьем наперевес. Тот самый, о котором говорил Воронцов.

— Кто идет? — грозно спросил он, но голос дрожал от холода.

— Это я, Елена, из пекарни! — выдохнула я, бросаясь к нему. — Срочно! Мне нужно к следователю Воронцову! Нам угрожают!

Городовой узнал меня. Видимо, Дмитрий дал четкие инструкции.

— Елена Викторовна? Дмитрий Павлович приказал глаз с вас не спускать. Что случилось?

— Князь Волков... он был здесь. Он хочет забрать ребенка. Он вернется с полицией. Нам нужно укрытие.

Парень нахмурился. Он был прост, но понимал одно: приказ старшего следователя по особо важным делам важнее истерик какого-то разорившегося князя.

— В управление нельзя, там сейчас суета, готовятся к облаве, — быстро сообразил он. — Давайте в церковь, к отцу Никодиму. Там право убежища, да и Дмитрий Павлович туда часто заходит. Это рядом. А я передам весточку.

Мы побежали по заснеженной улице. Я чувствовала, как прошлое наступает мне на пятки, дышит в спину перегаром и ненавистью Александра Волкова. Он думал, что я слабая женщина, которую можно сломать. Он не знал, что я прошла школу корпоративных войн девяностых и кризисов двухтысячных.

Я не отдам ему своего сына. Даже если мне придется сжечь этот город дотла.

Но в глубине души я понимала: это не просто битва за ребенка. Это битва двух миров. Старого, феодального, где прав тот, у кого титул, и нового, где прав тот, у кого правда и закон.

И моим оружием в этой битве был не только мой ум, но и человек, который сейчас, возможно, уже читал ордер на арест отца моего ребенка.

— Держись, сынок, — шептала я, глотая морозный воздух. — Папа идет. Настоящий папа.

Впереди, сквозь метель, блеснул крест церковного купола. А далеко позади, со стороны пекарни, послышался звон разбиваемого стекла и яростный крик человека, который понял, что его добыча ускользнула.

Война началась.

Церковная ограда возникла перед нами из снежной мглы, словно спасительный маяк в штормовом море. Тяжелые кованые ворота были заперты, но калитка, к счастью, поддалась, жалобно скрипнув промерзшими петлями.

Мы влетели на церковный двор, задыхаясь и глотая ледяной воздух, который обжигал легкие не хуже раскаленного металла. Миша споткнулся, упал на колени в сугроб, но не заплакал. Мой маленький мужчина. Он понимал, что слезы сейчас — непозволительная роскошь. Я рывком подняла его, отряхивая снег с пальтишка, и прижала к себе.

Молодой городовой, наш провожатый и ангел-хранитель с винтовкой, уже колотил кулаком в массивную дубовую дверь храма.

— Открывайте! Именем закона! Отец Никодим! — его голос срывался на фальцет от напряжения.

Тишина. Только ветер выл в колокольне, раскачивая старые ели, чьи лапы, отяжелевшие от снега, напоминали мне когтистых чудовищ из детских кошмаров. Но сейчас реальные чудовища были страшнее — они носили дворянские титулы и ездили в каретах с гербами.

Где-то вдалеке, но уже пугающе близко, послышался перестук копыт и крики. Волков. Он понял, куда мы могли деться. В этом районе не так много мест, где беглая «крепостная» могла бы искать защиты от сиятельного князя.

— Быстрее, — прошептала я, чувствуя, как липкий страх ползет по позвоночнику. — Пожалуйста...

За дверью послышалось шарканье, лязг засова, и створка приотворилась. На пороге возник отец Никодим, держа в руке фонарь. Свет выхватил из темноты его седую бороду и встревоженные глаза.

— Что такое? Кто здесь в час ночной?

— Отче, это я, Елена! — я шагнула в круг света, подталкивая вперед Мишу. — И городовой от Дмитрия Павловича. Нам нужно убежище. Ради Христа, пустите! За нами погоня.

Священник мгновенно оценил ситуацию. Он не стал задавать лишних вопросов — мудрость, накопленная годами исповедей, подсказывала ему, когда нужно говорить, а когда действовать.

— Входите, быстро! — он посторонился, пропуская нас в тепло притвора.

Едва мы переступили порог, как городовой и священник навалились на дверь, закрывая тяжелые засовы. Звук падающего железного крюка прозвучал для меня как самая прекрасная музыка.

Внутри пахло ладаном, пчелиным воском и вечностью. Здесь было тихо и сумрачно, лишь несколько лампад теплились у икон, отбрасывая дрожащие тени на позолоченные оклады. Эта тишина контрастировала с бурей, бушевавшей снаружи, и с ураганом в моей душе.

Я опустилась на скамью у стены, чувствуя, как ноги становятся ватными. Адреналин, который гнал меня вперед, начал отступать, уступая место дрожи.

— Мама, мы спрятались? — шепотом спросил Миша, прижимаясь к моему боку.

— Да, сынок. Здесь святое место. Сюда плохие люди не войдут.

Я лгала. Я знала историю. Я знала людей типа Волкова. Для таких, как он — обладателей безграничного эго и власти, — нет ничего святого. Ни закон, ни церковь не были для него указом, если на кону стояло его уязвленное самолюбие или, что еще важнее, его деньги. А Миша сейчас был для него именно деньгами — живым активом, наследником, способным спасти его от полного краха.

Городовой, которого, как выяснилось, звали Степаном, нервно проверял затвор своей винтовки.

— Дмитрий Павлович скоро будет, — сказал он, скорее успокаивая себя, чем меня. — Я свистнул нашим, когда мы бежали. По цепочке передадут. Управление в двух кварталах.

— Если Волков приедет раньше... — начала я, но не договорила.

Снаружи раздался грохот. Кто-то со всей силы ударил в церковные ворота. Затем еще раз. И еще.