Он смотрел на меня еще мгновение, и в воздухе между нами искрило напряжение, плотное, как электрический разряд. Казалось, он сейчас поцелует меня или ударит. Или и то, и другое.

Но он резко отдернул руку.

— Иди спать. Завтра будет тяжелый день. Федьку допросят. Узнаем, кто за ним стоит.

Я поклонилась и направилась к двери.

— Арина, — окликнул он меня у порога.

Я обернулась.

— Спасибо.

Это слово прозвучало странно в его устах. Словно он выплюнул камень. Но в его глазах я увидела то, чего добивалась. Уважение.

Я вышла в темный коридор. Мое расследование удалось. Я купила себе безопасность. На время.

Но я понимала и другое. Я попала не просто в золотую клетку. Я сама захлопнула за собой дверцу, и ключ теперь был в руках человека, который мог уничтожить меня одним словом. Или возвысить.

И самое страшное было в том, что мне начинало нравиться находиться рядом с ним. Моя прагматичная душа бизнес-леди давала сбой. Логика отступала перед химией.

Я вернулась в свою каморку, легла на жесткую койку, но сон не шел. Перед глазами стояло лицо Волкова, его темные глаза и чувственные губы.

«Соберись, Лена, — приказала я себе. — Это не любовный роман в мягкой обложке. Это выживание. Не смей влюбляться в антагониста».

Но сердце, глупое человеческое сердце, стучало совсем в другом ритме, игнорируя доводы рассудка. А за окном начиналась гроза, первая весенняя гроза, которая должна была смыть пыль и грязь, но принести с собой новую бурю. Бурю, в центре которой стояли мы вдвоем.

Кабинет экономки в поместье Волковых был местом, где умирала надежда и рождалась скука — по крайней мере, так казалось бы любому нормальному человеку девятнадцатого века. Но для меня, Елены Власовой, привыкшей ворочать миллионными контрактами и управлять строительным холдингом, эта пыльная, пахнущая сушеными травами и старым деревом каморка стала настоящим полевым штабом.

Я сидела за массивным столом, склонившись над амбарной книгой. Свет толстой восковой свечи плясал на пожелтевших страницах, выхватывая столбцы цифр, записанных чьим-то размашистым, небрежным почерком. Мои пальцы, теперь огрубевшие от холодной воды и чужой работы, автоматически искали привычную клавиатуру ноутбука или хотя бы калькулятор, но натыкались лишь на деревянные костяшки счетов.

— Дебет с кредитом не сходится, — прошептала я по-русски, но с интонацией, которая здесь, в этой глуши, звучала бы как заклинание. — Воруют. Безбожно воруют.

Я откинулась на спинку жесткого стула и потерла виски. Мое тело — тело юной крестьянки Арины — ныло от непривычного статического напряжения. Но разум, мой закаленный в корпоративных войнах разум, ликовал. Я нашла схему. Примитивную, наглую, рассчитанную на то, что барин занят светскими раутами и охотой, а старая экономка подслеповата.

Управляющий, господин Карпов, списывал зерно на «порчу грызунами» в таких объемах, словно в амбарах поместья обитала армия крыс-мутантов размером с собаку. А закупка овса для лошадей? Цифры были завышены минимум на тридцать процентов по сравнению с рыночными ценами, которые я аккуратно выведала на ярмарке еще до того, как попала в этот золоченый капкан.

— Ты снова хмуришься, Арина. От этого появляются морщины.

Голос прозвучал из темноты дверного проема, бархатный, низкий, с теми вибрирующими нотками, от которых у любой крепостной девки должны были подкашиваться колени. У меня колени не подкосились, но сердце предательски пропустило удар. Рефлекс, который я ненавидела.

Князь Александр Волков.

Он вошел в комнату, не спрашивая разрешения, как и положено хозяину жизни. Высокий, в темном сюртуке, который сидел на нем так идеально, словно он родился в нем. Его темные волосы были слегка растрепаны, будто он только что вернулся с верховой прогулки, а в глазах плясали бесята.

Я медленно встала, изображая подобие поклона. Не слишком низкого — ровно настолько, чтобы не нарушить этикет, но и не потерять достоинство.

— Ваше сиятельство, — произнесла я ровным тоном. — Я просто работаю с цифрами. Они, в отличие от людей, не умеют лгать, но очень красноречиво молчат о чужих грехах.

Волков хмыкнул, подходя ближе. Он двигался с грацией хищника — бесшумно и уверенно. В тесной каморке сразу стало мало воздуха. От него пахло дорогим табаком, кожей и осенним ветром. Запах мужчины, который привык брать, а не просить.

— И что же говорят тебе эти молчаливые цифры? — он оперся бедром о мой стол, бесцеремонно вторгаясь в мое личное пространство. — Ты ведь не просто считаешь, Арина. Ты ищешь. Я вижу это по твоему взгляду. Он слишком… острый для девушки твоего сословия.

Он снова завел эту пластинку. «Мое сословие». Если бы он знал, что в моем времени его титул стоил бы ровно столько, сколько стоит бумага, на которой он напечатан, а мое состояние позволило бы купить его поместье целиком, вместе с этими проклятыми крысами-мутантами.

— Я ищу порядок, Александр Николаевич, — я намеренно использовала его имя и отчество, балансируя на грани дерзости. — Хаос убыточен. А ваше поместье, судя по записям, теряет деньги с такой скоростью, будто у вас в кошельке дыра.

Он наклонился ко мне, его лицо оказалось в опасной близости от моего. Я видела темные крапинки в его серых глазах, видела тень щетины на скулах. Он был красив, чертовски красив той порочной, опасной красотой, которая в романах губит героинь, а в жизни — ломает судьбы.

— Тебе не идет роль скучного бухгалтера, — тихо произнес он, игнорируя мои слова о деньгах. — Ты как диковинная птица, запертая в курятнике. Я наблюдаю за тобой уже неделю. Ты читаешь книги из моей библиотеки, когда думаешь, что никто не видит. Ты говоришь на французском лучше, чем моя кузина из Петербурга. Кто ты, Арина?

— Я всего лишь крепостная, которую вы, барин, изволили взять в дом, — отчеканила я, глядя ему прямо в глаза. Это была игра. Опасная игра с огнем, где ставкой была моя свобода, а возможно, и жизнь. Но адреналин бурлил в крови, заставляя меня чувствовать себя живой.

Он протянул руку и коснулся пальцами моего подбородка, заставляя поднять голову выше. Его прикосновение было горячим, властным.

— Лгунья, — прошептал он, и в этом слове не было злости, только восхищение. — Ты другая. Ты смотришь на меня не как на хозяина. Ты смотришь как… как равная.

Внутри все сжалось. Он был проницателен. Слишком проницателен для избалованного аристократа.

— Может быть, это потому, что я знаю цену вещам и людям, — ответила я, не отводя взгляда. — И знаю, что титул не делает человека умнее, а крестьянское платье не делает его глупее.

Волков рассмеялся. Глубокий, искренний смех, который эхом отразился от стен.

— Дерзкая. Мне это нравится. Все вокруг либо лебезят, либо боятся. А ты… ты бросаешь вызов каждым своим словом, каждым жестом. Знаешь, что я делаю с теми, кто бросает мне вызов?

— Порете на конюшне? — холодно спросила я, напоминая о жестоких реалиях этого века.

Его лицо мгновенно стало серьезным, веселье ушло из глаз, сменившись чем-то темным, тяжелым.

— Я ломаю их волю, — произнес он почти шепотом. — Или делаю их своими.

Между нами повисло напряжение, плотное, как туман над рекой. Я чувствовала его желание, оно исходило от него волнами — собственническое, первобытное. Он хотел не просто тела, он хотел разгадать загадку, подчинить непокорный дух. И самое ужасное заключалось в том, что какая-то часть меня — возможно, та, что досталась от юной Арины, или, что еще хуже, моя собственная, истосковавшаяся по сильному мужчине, — отзывалась на этот зов.

Я отстранилась, разрывая контакт.

— Мне нужно проверить запасы вина в погребе, — сказала я сухо, хватая связку ключей. — Управляющий утверждает, что двадцать бутылок французского испарились.

Волков не стал меня удерживать. Он лишь усмехнулся, глядя, как я поспешно собираю бумаги.