Темная вода дрогнула, отражая мое лицо.

На меня смотрела незнакомка.

Ей было не больше восемнадцати. Круглое, чуть скуластое лицо, большие серые глаза, обрамленные светлыми ресницами, пухлые губы, которые сейчас дрожали от ужаса. Длинная, толстая русая коса, растрепавшаяся после сна, падала на плечо.

Я коснулась своей щеки. Отражение повторило жест. Я открыла рот. Девушка в воде тоже открыла рот.

Это была не Елена Власова. Это была какая-то деревенская девка.

Я отшатнулась от бочки, сжимая виски руками. Дыхание стало прерывистым, поверхностным. Это кома. Это предсмертная галлюцинация. Мозг, лишенный кислорода на дне реки, генерирует последний сон.

Но все было слишком реальным. Запах навоза был слишком едким. Холод земли пробирал до костей. Жажда сушила горло. Во снах не хочется пить.

Внезапно голову пронзила острая боль, словно в мозг вонзили раскаленную иглу. Я вскрикнула и скорчилась на полу. Перед глазами замелькали картинки — не мои, чужие воспоминания, накладываясь на мою память, как двойная экспозиция на пленке.

*Запах свежего хлеба из печи... Строгий голос матери... Тяжесть ведер с водой на коромысле... Смех подруг на лугу... Высокий парень с кудрявым чубом, Иван, улыбается и протягивает пряник... Страх перед управляющим... Барин приехал... Прячь глаза, Арина, не смотри...*

Арина. Меня зовут Арина. Я дочь покойного кузнеца. Крепостная? Нет, вроде бы вольная, но зависимая... Нет, крепостная. Девятнадцатый век. Год... какой год? Тысяча восемьсот... сорок... какой-то.

Поток информации прекратился так же внезапно, как и начался, оставив после себя тупую пульсацию в висках. Я тяжело дышала, опираясь спиной о шершавые доски стены.

Я — Елена Власова. Я строила небоскребы. Я управляла счетами в швейцарских банках. Я знала три языка.

Я — Арина. Я умею доить корову. Я боюсь грозы. Я умею вышивать крестиком. Я должна выйти замуж за Ивана на Покров.

Две личности столкнулись внутри одной черепной коробки. Но Елена была сильнее. Мое «я», закаленное в корпоративных войнах, мгновенно подавило наивное сознание деревенской девушки, отодвинув его на задний план, как ненужный файл в архив.

Я поднялась с колен. Ноги дрожали, но я заставила их стоять твердо.

Итак. Ситуация: катастрофическая.

Локация: Российская Империя, где-то в глубинке.

Ресурс: тело молодой, здоровой, но необразованной (с точки зрения социума) крестьянки.

Активы: ноль.

Пассивы: социальный статус ниже плинтуса, полная зависимость от общины и помещика, отсутствие прав.

Шок начал уступать место холодному, циничному прагматизму. Эмоции — это роскошь, которую я сейчас не могла себе позволить. Если я начну истерить, меня сочтут бесноватой и запрут в ледник или, что хуже, начнут «лечить» розгами и молитвами.

Мне нужно выжить. Это базовая задача любого бизнес-проекта на стадии кризиса. Антикризисное управление.

Я вышла из сарая на свет.

Двор был огорожен покосившимся плетнем. Небо было низким, серым, тяжелым. Сразу за забором начиналась улица — грязная колея, размытая дождями. Вдоль нее тянулись избы, почерневшие от времени. Лаяли собаки. Где-то вдалеке слышался звон колокола.

— Арина! Господи, девка, ты где пропала?

Я вздрогнула и обернулась. Ко мне спешила женщина лет сорока пяти на вид (хотя, учитывая эпоху, ей могло быть и тридцать). Лицо ее было испещрено морщинами, голова повязана темным платком.

Память Арины услужливо подсказала: тетка Марфа. Она взяла меня к себе после смерти родителей. Не злая, но замученная жизнью баба.

— Я... здесь, — ответила я. Мой голос звучал странно даже для меня самой. Я пыталась смягчить свои обычные интонации, но властность, въевшаяся в подкорку, прорывалась наружу.

Марфа остановилась в метре от меня, уперев руки в бока.

— Чего вылупилась? Коровы не доены, воды нет, а она на солнце щурится! Совсем от рук отбилась перед свадьбой? Думаешь, раз Иван сосватал, так теперь барыней можно ходить?

Свадьба. Иван. Ах да, «мой» жених. Воспоминания Арины рисовали образ простоватого, но вроде бы доброго парня. Первый парень на деревне. Для Арины это был предел мечтаний. Для меня, Елены Власовой, это была перспектива пожизненного рабства у корыта и печи рядом с мужчиной, который, вероятно, читать не умеет.

— Я сейчас все сделаю, — сказала я, стараясь говорить тише и покорнее. Нужно мимикрировать. Слиться с ландшафтом.

— Сделай уж, сделай, — проворчала Марфа, смягчаясь. — А то управляющий нынче лютует, говорит, барщину увеличит. И так спины не разгибаем... Иди, умойся хоть, на пугало похожа.

Она махнула рукой и пошла в сторону избы, шаркая стоптанными лаптями.

Я осталась стоять посреди двора, чувствуя, как холодный ветер пробирается под тонкую рубаху. В голове крутилась мысль о барщине. Я — крепостная. Я — собственность. Меня могут продать, проиграть в карты, выдать замуж насильно.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла.

Ничего. Я начинала свой бизнес в девяностые, когда на меня наезжали бандиты, а налоговая пыталась закрыть счета. Я выжила в мире акул капитализма. Я не сломалась, когда меня предали партнеры.

Я не собираюсь доить коров до конца своих дней. Я не собираюсь рожать детей в поле. Я найду выход. Если это путешествие во времени — значит, есть законы физики, которые его допустили. Если это кома — я проснусь. А пока...

Пока я буду играть в эту игру. По правилам, которые мне навязывают, но с тузами в рукаве, о которых никто не знает. Мой интеллект, мои знания экономики, психологии, менеджмента — они остались со мной. В этом мире, где большинство людей не умеет даже расписаться, мой мозг — это оружие массового поражения.

Я подошла к бочке с водой, зачерпнула горсть и плеснула в лицо. Ледяная вода обожгла кожу, смывая остатки сна и жалости к себе.

— Ну, здравствуй, Арина, — прошептала я своему отражению. В серых глазах девушки-крестьянки появился жесткий, стальной блеск, совершенно ей не свойственный. — Давай посмотрим, на что ты способна.

Я развернулась и пошла искать ведра. Анализ местности и ресурсов начнется прямо сейчас.

***

Ведра оказались тяжелыми. Деревянные, рассохшиеся, они больно били по ногам при каждом шаге. Коромысло, которое я нашла в сенях, оказалось хитрым приспособлением: сбалансировать его на плече с первого раза у меня не вышло, и я едва не опрокинула воду на себя.

«Центр тяжести, Лена, физика», — скомандовала я себе. Сместила дугу чуть ближе к шее, выпрямила спину. Стало легче. Тело Арины помнило это движение — мышечная память оказалась полезным бонусом к этому сомнительному «наследству».

Пока я шла к колодцу, я сканировала деревню. Мой взгляд, привыкший оценивать ликвидность объектов недвижимости, теперь оценивал нищету и убогость. Дома стояли хаотично, никакой планировки. Крыши крыты соломой — пожароопасность стопроцентная. Дороги отсутствуют. Гигиена — понятие абстрактное.

У колодца собралось несколько женщин. Они громко переговаривались, смеялись, лузгали семечки. Я замедлила шаг. Социализация. Еще один этап, который нужно пройти аккуратно.

— Гляньте-ка, Аринка идет! — крикнула одна из них, молодая, румяная, в ярком платке. — Чего такая смурная? Али Иван ночью плохо грел?

Бабы захохотали. Грубый, нутряной смех.

Я почувствовала прилив брезгливости. В моем мире такие шутки были бы поводом для иска о харассменте или увольнения. Здесь это норма.

— Не твое дело, Дуняша, — ответила я, выбрав нейтрально-агрессивный тон, который, судя по воспоминаниям Арины, был здесь вполне уместен для защиты.

— Ишь ты, какая! — фыркнула Дуняша, но отступила. — Гордая стала, как сговор прошел. Смотри, не задирай нос, а то споткнешься.

Я молча зацепила ведром цепь и опустила его в черный зев колодца. Ворот скрипел. Крутить его было тяжело, мышцы рук ныли, но я тянула упорно, стиснув зубы. Я не покажу слабость. Никому.

Когда я набрала воды и уже собиралась уходить, до меня долетел обрывок разговора двух старух, сидевших на завалинке неподалеку.