Только теперь я не пешка. Теперь я королева. И я буду защищать своего короля — маленького Мишу — любой ценой.

Сон сморил меня мгновенно. Мне снилось поле пшеницы, запах хлеба и спокойные серые глаза, обещающие, что все будет хорошо.

Утро после визита Дмитрия Воронцова началось не с привычного звона будильника в смартфоне, которого у меня здесь не было, а с запаха опары и ванили. Этот запах стал моим новым «Chanel No. 5», моим пропуском в мир финансовой независимости.

Я открыла глаза, глядя на побеленный потолок своей спальни над пекарней. Миша еще сопел в своей кроватке, раскинув руки — маленький, теплый комочек, ради которого я была готова перегрызть глотку любому. Даже самому дьяволу. Даже его собственному отцу.

Воспоминания о вчерашнем вечере накатили мягкой волной. Дмитрий. Его спокойный голос, прямая спина, запах дорогого табака и чернил, а не коньяка и чужих женских духов, как это бывало у Волкова. Мы не целовались, он даже не коснулся моей руки, кроме того момента, когда передавал перо, но я чувствовала себя... наполненной. Словно после долгой болезни мне наконец-то позволили выйти на солнце.

Вставать пришлось тихо. Мой внутренний генеральный директор уже проводил планерку. Сегодня нужно было проверить поставку муки от нового купца — старый начал хитрить с весом, а я, Елена Власова, такого не прощаю ни в двадцать первом веке, ни в девятнадцатом. Потом — замес теста для «французских круассанов», которые я выдавала за «особые рогалики по заморскому рецепту». Местные жители сходили по ним с ума. И, конечно, ожидание.

Дмитрий обещал зайти. «Не по делу».

Я поймала свое отражение в маленьком мутном зеркале. На меня смотрела молодая женщина с тугой косой, в простом, но опрятном платье. Но глаза... Глаза были прежними. Глаза акулы бизнеса, которая временно притворилась золотой рыбкой.

— Мама? — сонный голосок Миши оторвал меня от созерцания.

— Доброе утро, мое сокровище, — я подхватила сына на руки, целуя в теплую макушку. Он пах молоком и сном.

— А дядя придет? Тот, высокий? — спросил он, протирая глаза кулачками.

Я замерла. Миша видел Дмитрия всего пару раз мельком, когда тот заходил в пекарню еще до нашего знакомства как свидетеля. Дети чувствуют хороших людей. Волкова Миша не видел ни разу. И я молилась всем богам, старым и новым, чтобы так и оставалось.

— Придет, маленький. Может быть, придет.

***

Пекарня «Лакомый кусочек» к полудню гудела, как растревоженный улей. Звон колокольчика над дверью сливался с гомоном посетителей. Губернские дамы в шляпках, приказчики, даже офицеры — все хотели попробовать мои булочки с корицей и заварным кремом. Маркетинг в девятнадцатом веке работал по тем же принципам: создай дефицит, пусти слух об «эксклюзивности» и держи качество на уровне, недосягаемом для конкурентов.

Моя помощница, Глаша, румяная девица с невероятной трудоспособностью, едва успевала заворачивать выпечку в промасленную бумагу.

— Арина Родионовна, там мука кончается в ларе! — крикнула она через плечо.

— Сейчас распоряжусь, — отозвалась я, ловко пересчитывая медяки и серебро. Касса наполнялась, и этот звук был музыкой для моих ушей. Деньги — это свобода. Деньги — это стены, которые я строю вокруг себя и сына.

Колокольчик звякнул особенно настойчиво, и в помещение ворвался поток холодного воздуха. Разговоры на секунду стихли.

На пороге стоял Дмитрий Воронцов.

В мундире старшего следователя, с иголочки, с золотыми погонами, он казался чужеродным элементом среди запаха сдобы и уютной суеты. Но его лицо, обычно строгое и сосредоточенное, сейчас было освещено легкой, почти застенчивой улыбкой.

Он снял фуражку, обнажив высокий лоб и аккуратно уложенные волосы. Его глаза нашли меня мгновенно, словно навигатор проложил маршрут.

— Добрый день, Арина Родионовна, — его голос, глубокий и спокойный, перекрыл шум толпы.

— Добрый день, Дмитрий Алексеевич, — я вытерла руки о передник, стараясь унять предательское сердцебиение. — Вы за преступниками или за булочками?

Кто-то из посетителей хихикнул. Дмитрий улыбнулся шире.

— Сегодня исключительно за булочками. И, если позволите, за парой минут вашего времени.

Он терпеливо отстоял очередь. Это поразило меня больше всего. Волков, войдя в любое помещение, раздвигал толпу плечами или просто взглядом, требуя немедленного внимания. Он был центром вселенной. Дмитрий же уважал порядок. Для человека закона очередь была священна.

Когда он подошел к прилавку, Глаша зарделась так, что стала похожа на переспелый помидор.

— Мне, пожалуйста, полдюжины с корицей и... вот этих, с творогом, — попросил он.

— С вас сорок копеек, — профессионально отчеканила я, упаковывая заказ.

Он положил монеты на прилавок. Наши пальцы на секунду соприкоснулись. Его кожа была сухой и теплой. Не было того электрического разряда, от которого подкашивались ноги, как с Волковым. Было ощущение надежности. Как будто я прикоснулась к гранитной скале, которая не рухнет и не предаст.

— У меня сейчас перерыв, — сказала я, передавая сверток Глаше. — Глашенька, последи тут полчаса. Я угощу господина следователя чаем.

Мы прошли в маленькую заднюю комнатку, которую я оборудовала под кабинет. Здесь стоял стол, заваленный накладными, и пара стульев. На стене висел график продаж, который я чертила углем — моя гордость, примитивный Excel на бумаге.

Дмитрий сел, положив фуражку на колени. Он огляделся с интересом.

— Удивительно, — произнес он. — У вас здесь все организовано лучше, чем в канцелярии губернатора.

— Порядок в делах — порядок в голове, — ответила я, разливая чай из небольшого пузатого чайника. — Сахар?

— Нет, спасибо. Арина... — он запнулся, пробуя мое имя на вкус, потом решился. — Елена.

Я вздрогнула. Вчера, в порыве откровения, обсуждая двойную бухгалтерию, я случайно оговорилась, назвав себя своим настоящим именем. Он запомнил.

— Лучше Арина, Дмитрий Алексеевич. Для всех я Арина.

— Хорошо. Арина. Я пришел не только за выпечкой. Хотя, признаться, ваши булки снились мне всю ночь, — он усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. — Я хотел убедиться, что с вами все в порядке. После нашего вчерашнего разговора... Вы вскрыли такой пласт информации, который может быть опасен.

Я села напротив, обхватив чашку ладонями.

— Я знаю, что такое опасность, Дмитрий. Я жила в доме Волкова. Я видела, как он смотрит на людей, которые ему мешают. Как на мусор.

Дмитрий помрачнел. Имя Волкова действовало на него как красная тряпка, но не вызывало ярости, а включало режим холодной аналитики.

— Волков сейчас в сложном положении, — медленно произнес он. — Его брак с графиней Софьей... скажем так, не оправдал финансовых ожиданий. Ее приданое оказалось обремененным долгами отца, о которых никто не знал. Два банкрота встретились и попытались обмануть друг друга.

Я не смогла сдержать злой усмешки.

— Какая ирония. Он продал меня и сына ради пустышки.

— Именно. И зверь, загнанный в угол, начинает кусаться. Те махинации с зерном, которые мы вчера разбирали... Я поднял архивы сегодня утром. Вы были правы. Схема гениальна в своей простоте и наглости. Они списывали зерно высшего сорта как фуражное, продавали разницу за границу, а в отчетности указывали «усушку и утруску» в таких масштабах, словно в губернии завелись мыши размером со слонов.

— И Волков в этом замешан? — прямо спросила я.

— Его подпись стоит на ключевых документах. Но он не главный. Он, скорее... полезный идиот с титулом, которого используют более крупные игроки. Но если мы потянем за эту ниточку, рухнет вся конструкция. И вы, Арина, — единственный свидетель, который понимает суть схемы, а не просто «видел бумажки».

Он подался вперед, его серые глаза смотрели на меня с тревогой и восхищением.

— Я хочу попросить вас быть осторожнее. Если они узнают, что вы помогаете следствию...