Я подошла к комнате управляющего. Дверь была не заперта. Карл Иванович, уверенный в своей безнаказанности и скором падении князя, спал сном праведника.

Я бесшумно проскользнула внутрь. На спинке стула висел сюртук. Я проверила карманы. Пусто. Огляделась. В углу стояли сапоги. На подошве одного из них, в рифлении, застрял кусочек рыжей глины.

А под кроватью я нашла то, что искала. Сверток, небрежно завернутый в тряпку. Внутри был окровавленный платок (видимо, он вытирал руки) и пачка бумаг — векселя князя.

Бинго.

Я тихо вышла, сжимая доказательства в руке. Сердце колотилось как бешеное.

Через час, когда пристав с важным видом пил чай в гостиной, ожидая следователя, чтобы оформить арест Волкова, Александр вошел в зал. Он был чисто выбрит, одет с иголочки, и в его облике не было и следа вчерашнего отчаяния. Он был воплощением власти.

— Доброе утро, Порфирий Петрович, — произнес он ледяным тоном. — Прежде чем вы совершите ошибку, которая будет стоить вам карьеры, я предлагаю вам пройти в комнату моего управляющего.

— Зачем? — поперхнулся чаем пристав.

— Затем, что там вы найдете истинного убийцу и украденные векселя. Моя... помощница только что обнаружила их.

Он посмотрел на меня, стоящую в дверях. В его взгляде было столько тепла и гордости, что у меня подогнулись колени. Он не присвоил себе мои заслуги. Он признал мою роль.

Пристав, ворча, отправился проверять. Через десять минут из флигеля управляющего донеслись вопли Карла Ивановича, которого волокли жандармы. Векселя нашлись. Сапоги с глиной, совпадающей со следами на окне, тоже. Дело было раскрыто.

Волков подошел ко мне, когда суматоха улеглась. Мы стояли в холле, на виду у всех, но нам было все равно.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Ты спасла меня.

— Я спасала себя, — солгала я, пытаясь сохранить остатки брони. — Кто бы мне платил жалованье, если бы вас сослали?

Он рассмеялся — искренне, открыто. Впервые я слышала его смех.

— Лгунья, — он взял мою руку и поднес к губам, не стесняясь слуг. — Но я прощаю тебя. Иди отдыхай. Вечером... вечером я буду ждать тебя.

Я кивнула и пошла к себе, чувствуя спиной его взгляд. Я знала, что перешла Рубикон. Моя спокойная стратегия выживания рухнула. Я ввязалась в игру, ставки в которой были выше, чем жизнь. Ставкой было мое сердце. И, кажется, я уже начала проигрывать. Но, черт возьми, как же сладок был этот проигрыш.

Счастье — это самый коварный наркотик. Оно отключает критическое мышление быстрее, чем дешевый алкоголь, и вызывает привыкание с первой же дозы. Я, Елена Власова, женщина, которая привыкла просчитывать риски на десять ходов вперед, которая строила бизнес-империи и увольняла топ-менеджеров без тени сожаления, теперь попалась в ловушку, старую как мир.

Последние три недели напоминали затяжной, сладкий сон, от которого не хотелось просыпаться. Поместье Волкова, еще недавно казавшееся мне золотой клеткой, вдруг преобразилось. Стены больше не давили, а тени в углах перестали шептать об опасности. Теперь каждый скрип половицы заставлял мое сердце биться чаще в предвкушении.

Александр.

Даже мысленно называя его имя, я чувствовала, как по спине бегут мурашки. Это было непрофессионально. Это было глупо. Это было великолепно.

Наши отношения перешли в ту стадию, которую в романах называют «цветочно-букетным периодом», а в суровой реальности девятнадцатого века это была опасная игра в кошки-мышки с общественным мнением и сословными предрассудками. Днем я была скромной помощницей экономки, Ариной, которая склоняла голову при встрече с барином и усердно переписывала счета в амбарные книги. Но стоило солнцу опуститься за горизонт, а дому погрузиться в тишину, как я проскальзывала в библиотеку или в его личные покои через потайную дверь, о существовании которой знали лишь мы двое.

Он осыпал меня подарками. Но это были не те подарки, которые можно выставить напоказ. Никаких бриллиантов на шее крестьянки — это вызвало бы вопросы и зависть. Нет, Александр действовал тоньше, и эта забота подкупала меня больше, чем любые караты.

Однажды я нашла в своей комнате, спрятанную под стопкой белья, книгу. Это был томик французской поэзии в бархатном переплете. Внутри лежал засушенный цветок и записка, написанная его размашистым, властным почерком: «Для той, чей ум острее клинка, а глаза глубже океана». Я читала эти строки, и внутри меня что-то таяло. Железная леди из двадцать первого века превращалась в влюбленную девчонку.

В другой раз это был отрез тончайшего батиста, якобы «списанный» из барских запасов, из которого я могла сшить себе исподнее. Или маленькая, изящная брошь с бирюзой, которую я прикалывала к сорочке изнутри, чтобы никто не видел. Это был наш секрет. Наш интимный мир, скрытый от посторонних глаз.

— Ты сводишь меня с ума, Арина, — шептал он мне прошлой ночью, зарываясь лицом в мои волосы. В спальне пахло воском и сандалом. Его руки, сильные и требовательные, исследовали мое тело так, словно он хотел запомнить каждый изгиб. — Я никогда не встречал такой женщины. Ты... ты словно из другого мира.

Если бы он только знал, насколько он прав.

— А что будет дальше, Александр? — спросила я тогда, лежа у него на плече и выводя пальцем узоры на его груди. Вопрос вырвался сам собой. Прагматичная Елена внутри меня требовала гарантий, требовала контракта.

Он напрягся, но лишь на секунду, а затем прижал меня крепче.

— Не думай о будущем. Живи сейчас. Ты моя, и этого достаточно. Я никому тебя не отдам. Клянусь.

И я поверила. Я, которая не верила никому, кроме своего банковского счета и адвоката, поверила мужчине из эпохи, где у женщины прав было меньше, чем у породистой лошади. Я убедила себя, что мы справимся. Что я смогу стать исключением из правил. Ведь я — не просто крепостная. Я — Елена Власова. Я найду выход. Может быть, он даст мне вольную? Может быть, мы уедем за границу? Мозг услужливо подкидывал варианты, один фантастичнее другого.

Но судьба, как известно, обладает весьма специфическим чувством юмора.

Все началось с запахов.

Утро выдалось пасмурным. Я спустилась на кухню, чтобы проверить список закупок для предстоящего приема гостей. В поместье царила суета: кухарка, дородная и вечно красная Марфа, разделывала свежую рыбу.

Едва я переступила порог, как в нос ударил резкий, тошнотворный запах сырой рыбы, смешанный с ароматом лука и прелого теста. Мир перед глазами качнулся. К горлу подкатил горячий ком.

— Арина, деточка, ты чего побледнела-то так? — голос Марфы донесся до меня словно сквозь вату.

Я зажала рот ладонью, бросила скомканное «сейчас вернусь» и вылетела во двор. Холодный осенний воздух обжег легкие, но легче не стало. Меня вывернуло прямо за поленницей дров.

Склонившись над травой, вытирая выступившие слезы, я пыталась отдышаться.

«Отравление? — лихорадочно соображала я. — Что я ела вчера? Ужин с Александром... паштет? Вино? Нет, он ел то же самое, и с ним все в порядке».

Я выпрямилась, прислонившись спиной к шершавым бревнам. Головокружение медленно отступало, уступая место холодному, пронзительному осознанию.

Я начала считать.

В этом времени не было привычных мне календарей в смартфоне, где умное приложение отмечало циклы. Но моя память, тренированная годами работы с цифрами и датами, не подвела.

Последние месячные были... еще до аварии. До моего попадания сюда. Нет, стоп. В теле Арины. Я пыталась вспомнить физиологию этого тела.

Задержка. Три недели.

Меня бросило в жар. Ноги подкосились, и я медленно сползла вниз по поленнице, сев прямо на сырую землю.

Беременна.

Это слово прозвучало в голове как приговор судьи. Громко, четко, без права на апелляцию.

Я беременна. В девятнадцатом веке. Будучи крепостной. От князя.

В двадцать первом веке эта новость вызвала бы у меня смешанные чувства, но я бы точно знала, что делать. Лучшие клиники, витамины, йога для беременных, декретный отпуск, во время которого я бы продолжала управлять компанией по удаленке. Ребенок был бы проектом. Сложным, дорогим, но управляемым.