Я тихо поставила поднос на стол. Звон фарфора заставил его открыть глаза. Темные, бездонные омуты, в которых сейчас плескалась боль пополам с яростью.

— Я не звал тебя, Арина, — хрипло произнес он. — Уходи. Здесь теперь опасно находиться. Завтра меня увезут в острог. Тебе лучше держаться от меня подальше.

— Вы не убивали его, — сказала я. Это был не вопрос.

Он усмехнулся, горько и криво.

— Какая разница? Все улики против меня. Мотив, орудие, возможность. Пристав уже пишет рапорт. Меня сошлют на каторгу, имение продадут с молотка, Морозовы получат свои деньги, а моя дорогая супруга... — он запнулся, — Софья наконец-то станет свободной вдовой.

— Это была инсценировка, — я подошла ближе, игнорируя его приказ. — И я могу это доказать.

Волков выпрямился, его взгляд сфокусировался на мне. В нем проснулся интерес. Тот самый, хищный интерес, который я видела на ярмарке.

— О чем ты говоришь, девочка?

— Послушайте меня, Александр Николаевич, — я впервые назвала его по имени-отчеству, отбросив холопское подобострастие. Мой голос звучал твердо, как на совете директоров. — Первое: удар нанесен снизу вверх. Вы выше Морозова на голову. Вам пришлось бы присесть, чтобы так ударить. Это неудобно и нелогично в порыве ярости.

Он нахмурился, обдумывая мои слова.

— Второе, — продолжила я, загибая пальцы. — Бумаги разбросаны поверх крови. Значит, убийца сначала сделал дело, а потом устроил беспорядок, имитируя поиск векселей. Это хладнокровный расчет, а не спонтанная драка.

Волков встал. Он медленно подошел ко мне, возвышаясь надо мной, как скала. От него пахло коньяком, грозой и опасностью.

— Продолжай, — тихо приказал он.

— Третье. Глина. На подоконнике рыжая глина. Окно было закрыто изнутри, но глина свежая. Кто-то был в комнате до убийства или спрятался там. Такая глина есть только в оранжерее.

Глаза Волкова сузились.

— Оранжерея... — прошептал он. — Управляющий. Он занимается пересадкой.

— И последнее, — я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Запах. В комнате пахло ванилью. Я знаю этот запах. Это табак, который курит ваш управляющий, Карл Иванович. Он смешивает его сам.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как дождь барабанит по стеклу и как тяжело дышит князь.

— Ты... — он смотрел на меня так, словно видел впервые. Не крепостную девку, не миловидную игрушку, а равную. — Кто ты такая, Арина? Откуда у тебя этот ум? Эта наблюдательность? Крестьянки не рассуждают как следователи сыскной полиции.

— Жизнь научила, — уклончиво ответила я. — Нужно выживать.

— Карл... — Волков сжал кулаки. — Он вел дела с Морозовым за моей спиной. Я подозревал воровство, но не думал, что они зайдут так далеко. Убить кредитора, подставить меня, чтобы завладеть имением через подставных лиц при распродаже... Гениально. И мерзко.

— У вас есть время до утра, — сказала я. — Следователь приедет к полудню. Если мы найдем векселя у управляющего или одежду в глине и крови...

— Мы? — перебил он меня. В его голосе появилась странная интонация. Вибрирующая, низкая.

Он сделал шаг ко мне. Я не отступила, хотя инстинкт самосохранения вопил: «Беги!». Но другой инстинкт, древний и женский, пригвоздил меня к месту.

— Ты спасаешь меня, — прошептал он, протягивая руку и касаясь моей щеки. Его пальцы были горячими и грубыми, но прикосновение — на удивление нежным. — Зачем? Я не был добр к тебе. Я купил тебя, как вещь. Я обращался с тобой, как с прислугой.

— Я не люблю несправедливость, — мой голос дрогнул. — И... я не хочу, чтобы вы погибли.

Его глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку. Воздух между нами наэлектризовался, стал плотным, как перед грозой. Все условности, все социальные барьеры, разделяющие князя и крестьянку, рухнули в этот момент. Остались только мужчина и женщина. Мужчина, загнанный в угол, и женщина, протянувшая ему руку помощи.

— Арина... — он произнес мое имя как заклинание. — Ты сводишь меня с ума с той самой минуты, как я увидел твои дерзкие глаза на ярмарке. Я пытался бороться. Пытался видеть в тебе просто девку. Но ты... ты как наваждение.

Он резко притянул меня к себе. Я ударилась о его твердую грудь, и мир закружился. Его губы накрыли мои — жадно, требовательно, отчаянно. Это был не поцелуй господина, берущего свое право. Это был поцелуй утопающего, нашедшего воздух.

В голове взорвалась сверхновая. Вся моя выдержка, вся моя современная циничность, весь мой опыт тридцатилетней женщины рассыпались в прах. Я ответила.

Мои руки сами собой обвились вокруг его шеи, пальцы запутались в его густых волосах. Он застонал мне в губы, подхватил меня на руки, словно я ничего не весила, и понес в смежную комнату — в спальню.

Он опустил меня на широкую кровать, застеленную шелком. Свеча в кабинете осталась догорать, здесь же царил полумрак, разбавляемый лишь вспышками молний за окном.

— Скажи «нет», — прохрипел он, нависая надо мной. Его лицо было совсем близко, я чувствовала жар его дыхания. — Скажи сейчас, и я остановлюсь. Клянусь честью, я не трону тебя против воли.

Я смотрела в его глаза и понимала: я не хочу говорить «нет». В этом чужом, жестоком веке, в этом чужом теле, он был единственной реальностью, которая заставляла меня чувствовать себя живой. Это было безумие. Это была ошибка. Но это было неизбежно.

— Нет, — прошептала я, и он замер. — Не останавливайся.

Он выдохнул, словно сбросил с плеч тяжелый груз. Его руки начали лихорадочно расстегивать пуговицы на моей рубашке. Ткань затрещала.

В эту ночь не было князя и служанки. Была буря за окном и буря внутри. Была страсть, которую мы оба сдерживали неделями, накапливая напряжение, как грозовые тучи накапливают электричество.

Его кожа была горячей, руки — сильными и требовательными, но в то же время чуткими. Он целовал меня так, словно хотел выпить мою душу, и я отдавала ее без остатка. Я забыла, что я Елена Власова, владелица строительной империи. Я забыла про свои планы побега, про двадцать первый век, про смартфоны и акции.

Был только он. Его запах — коньяка и мускуса. Его шепот, срывающийся на рык. Его тело, покрытое шрамами, сильное, мощное, накрывающее меня, защищающее и покоряющее одновременно.

Когда боль первого проникновения сменилась ослепительной вспышкой удовольствия, я закричала, заглушая раскат грома. Он целовал мои слезы, шептал какие-то бессвязные слова нежности на французском и русском. Мы были единым целым, сплетением тел и судеб, потерянными во времени и пространстве.

Потом, когда буря за окном утихла, сменившись монотонным шумом дождя, мы лежали, тесно прижавшись друг к другу. Его голова покоилась на моей груди, я перебирала его волосы.

— Я никому тебя не отдам, — тихо сказал он в темноту. — Слышишь? Ты моя. Теперь навсегда.

Эти слова должны были напугать меня. «Моя» — в этом веке означало собственность. Но сейчас, в тепле его постели, после того, что между нами произошло, это звучало не как угроза, а как обещание защиты.

— Нам нужно найти доказательства, — прошептала я, возвращаясь в реальность. — Утро скоро.

Он поднял голову, посмотрел на меня с нежностью, от которой защемило сердце.

— Найдем. Вместе. Ты подарила мне не только эту ночь, Арина. Ты подарила мне надежду. А за это я переверну этот мир, но не дам тебя в обиду.

Я улыбнулась, проводя пальцем по его губам. Я знала, что утром все изменится. Вернутся проблемы, социальное неравенство, опасность. Но сейчас, в эту ночь откровений, я позволила себе быть слабой. Я позволила себе любить.

И это было самое страшное и самое прекрасное решение в моих обеих жизнях.

Мы почти не спали. В предрассветных сумерках, когда дом еще спал, мы разработали план. Александр знал, где управляющий хранит свои тайники. Моя догадка про оранжерею оказалась верной зацепкой.

Когда первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, я выскользнула из его спальни, чтобы вернуться в свою каморку и переодеться. Мое тело ныло сладкой болью, губы горели от поцелуев. Я шла по коридору, стараясь быть незаметной, но внутри меня все пело.