Шампанское в бокале искрилось, словно жидкое золото. Я смотрела на пузырьки, поднимающиеся к поверхности, и видела в них не просто углекислый газ, а метафору моего успеха: всегда вверх, всегда к свету, несмотря на давление.

Сорок пятый этаж башни «Федерация». Москва лежала у моих ног, расстеленная, как дорогая карта, пронизанная артериями светящихся проспектов. Я, Елена Власова, тридцать два года, владелица строительной империи «Власова Девелопмент», только что подписала контракт, к которому шла последние пять лет. Застройка элитного квартала на набережной. Моя подпись, размашистая и жесткая, как удар хлыста, теперь стояла под документом, который сделает меня не просто богатой, а неприлично, пугающе влиятельной.

— Елена Викторовна, машина подана, — голос моей ассистентки Алины вырвал меня из задумчивости. Она стояла в дверях, не решаясь войти полностью, словно мое личное пространство было наэлектризовано.

— Спасибо, Алина. Можешь идти домой. Завтра у тебя выходной.

Она просияла, пробормотала благодарности и исчезла. Я осталась одна. Тишина в кабинете была плотной, осязаемой. Здесь пахло дорогой кожей, озоном и моими духами — холодным, горьковатым ароматом, который я выбрала специально, чтобы держать дистанцию с людьми.

Я подошла к панорамному окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. Внизу, в муравейнике мегаполиса, люди спешили по своим маленьким делам, решали свои маленькие проблемы. Я давно перестала чувствовать себя одной из них. Я была архитектором реальности, женщиной, которая меняет горизонт города.

Цена? Одиночество. Банально, но факт. У меня не было мужа, не было детей. Мой последний роман закончился полгода назад, когда партнер заявил, что устал чувствовать себя «младшим сотрудником» в нашей паре. Слабак. Мне не нужны были слабаки. Мне нужен был равный, но на вершине, где я обитала, воздух был слишком разрежен для большинства мужчин.

Я допила шампанское одним глотком, поморщившись от его излишней сладости — клиенты прислали в подарок, сама бы я выбрала брют. Взяла сумочку, накинула кашемировое пальто и направилась к лифту.

На парковке меня ждал мой «Майбах», но водителя я отпустила еще днем. Сегодня мне нужно было чувствовать контроль. Полный, безраздельный контроль над машиной, над скоростью, над своей жизнью. Я села за руль, вдохнула запах нового салона и нажала кнопку старта. Двигатель отозвался низким, сытым рыком.

Выезд на Кутузовский проспект. Дождь начинал накрапывать, превращая асфальт в черное зеркало. Я любила ночную езду. Это была единственная медитация, которую я могла себе позволить. Музыка в салоне — тяжелый, ритмичный блюз — резонировала с моим пульсом.

Телефон на соседнем сиденье ожил, высвечивая имя моего заместителя. Я поморщилась. Даже сейчас, в час ночи, они не могут без меня.

— Да, — ответила я по громкой связи, перестраиваясь в левый ряд.

— Елена Викторовна, извините, это срочно. Подрядчики по фундаменту пытаются изменить смету задним числом. Они угрожают остановкой работ на объекте «Север».

Я почувствовала, как внутри закипает холодная ярость.

— Они не посмеют. Скажи им, что если к утру смета не будет соответствовать изначальной, я уничтожу их репутацию. Они больше не зальют ни одного кубометра бетона в этом городе. Ты меня понял?

— Понял, но... они ссылаются на форс-мажор...

— Мне плевать на их форс-мажоры! — рявкнула я, сильнее сжимая руль. — Я купила их с потрохами!

В этот момент фары встречной машины, вылетевшей на мою полосу, ослепили меня. Я увидела только два ярких белых пятна, расширяющихся с невероятной скоростью. Грузовик. Его занесло на мокрой дороге.

Рефлексы сработали быстрее мысли. Я резко вывернула руль вправо, пытаясь уйти от лобового столкновения. Мир накренился. Визг шин перекрыл музыку. Удар пришелся по касательной, но его силы хватило, чтобы тяжелый седан потерял сцепление с дорогой.

Машину закрутило. Я видела, как мелькают огни фонарей, сливаясь в безумную карусель. Потом — удар о бордюр. Ограждение моста. Скрежет металла, разрывающий барабанные перепонки. И страшное, тошнотворное ощущение невесомости.

Мы падали.

Я летела вниз, в черную бездну Москвы-реки, и в голове билась только одна мысль, кристально четкая и обидная: «Я так и не дописала завещание».

Удар о воду был похож на столкновение с бетонной стеной. Темнота накрыла меня мгновенно, холодная, вязкая и абсолютная. Легкие обожгло. А потом не стало ничего.

***

Первым вернулось обоняние.

Это был не запах стерильной больничной палаты, не аромат лекарств и хлорки, которого я ожидала, если бы выжила. И уж точно не запах тины и речной воды.

Пахло сухой травой. Пылью. И чем-то сладковато-тяжелым, навозным. Запах деревни, который я помнила только по редким поездкам к бабушке в глубоком детстве.

Я попыталась открыть глаза, но веки казались свинцовыми. Тело ломило так, будто меня пропустили через бетономешалку. «Жива», — пронеслась первая осознанная мысль. Мозг, мой главный инструмент, работал. Значит, позвоночник цел? Я попробовала пошевелить пальцами ног. Получилось. Пальцами рук. Тоже.

Боль была странной — не острой, травматической, а тупой, ноющей, словно я перетаскала тонну кирпичей.

Я с трудом разлепила ресницы. Надо мной не было белого больничного потолка или сияния операционных ламп. Надо мной нависали деревянные балки, покрытые паутиной, и скат крыши, сквозь щели в которой пробивались тонкие лучики утреннего света.

Где я?

Я попыталась приподняться. Рука утонула в чем-то колючем и шуршащем. Сено. Я лежала на сеновале.

Паника, холодная и липкая, начала подниматься из желудка к горлу. Похищение? Конкуренты вытащили меня из реки и спрятали в какой-то дыре, чтобы шантажировать? Это было вполне в духе девяностых, но сейчас? В двадцать первом веке?

— Эй! — попыталась крикнуть я, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Голос был чужим. Более высоким, звонким, хотя и осипшим.

Я села, стряхивая с себя соломинки. Голова кружилась. Я опустила взгляд на свое тело и замерла.

На мне не было моего дизайнерского брючного костюма от *Armani*. Не было шелковой блузки. Я была одета в какую-то грубую, длинную рубаху из небеленого льна, расшитую по вороту красными нитками. Ткань натирала кожу, была жесткой и неприятной.

— Что за черт... — прошептала я, хватаясь за ткань. Это шутка? Какой-то извращенный квест?

Мой взгляд скользнул к рукам. И вот тут мир действительно рухнул.

Это были не мои руки.

Мои руки были ухоженными, с идеальным маникюром, кожей, привыкшей к кремам за сотни долларов, и тонким золотым браслетом на запястье. Эти же руки были... рабочими. Кожа загрубела, обветрилась. Ногти были коротко острижены, под ними въелась грязь. На указательном пальце правой руки виднелся свежий порез, уже затянувшийся корочкой. Ладони были широкими, крепкими, мозолистыми.

Я поднесла эти чужие руки к лицу, рассматривая их с ужасом, который невозможно описать словами. Это не грим. Это не перчатки. Я чувствовала, как подушечки пальцев касаются моего лица, и это касание было грубым.

Я вскочила на ноги, игнорируя головокружение. Меня шатнуло, я ухватилась за деревянную опору.

— Зеркало! Мне нужно зеркало! — закричала я, не узнавая собственного голоса.

Я огляделась. Сарай был огромным, темным. В углу стояли какие-то сельскохозяйственные орудия — грабли, вилы, странные деревянные конструкции, названия которых я не знала. Внизу, под помостом, где я проснулась, слышалось мычание коровы и тихое квохтанье.

Я спустилась по шаткой лестнице, чуть не запутавшись в длинном подоле рубахи. Босые ноги ступили на земляной пол, холодный и влажный. Грязь тут же забилась между пальцами. Омерзительно.

У выхода из сарая стояла большая деревянная бочка с водой. Я бросилась к ней, упала на колени и заглянула внутрь.