Утро после разрыва с Иваном началось не со слез, как того ожидали мои домочадцы, а с ревизии. Пока деревенские петухи только прочищали горло, готовясь возвестить о восходе солнца, я уже была на ногах. Мое тело — тело восемнадцатилетней Арины — ныло от непривычной вчерашней нагрузки на реке, но разум, закаленный в боях за тендеры и слияния компаний, работал четко, как швейцарский механизм.

Я сидела на грубой лавке у окна, перебирая сушеные травы, которые мать собирала все лето. В этом мире, лишенном антибиотиков и нормальной медицины, знание трав было валютой. Но еще большей валютой была информация и умение подать товар.

— Аринушка, — тихий, дрожащий голос матери вырвал меня из раздумий. Она стояла в дверном проеме, теребя край фартука. Глаза у нее были красные, опухшие. Видимо, всю ночь оплакивала мою «несчастную» долю брошенки. — Ты бы хоть поела, дочка. И... на улицу сегодня не ходи. Стыдно ведь. Люди говорят...

Я подняла на нее взгляд. Внутри меня не шелохнулось ни единой струны жалости к самой себе.

— Что говорят люди, матушка, меня интересует в последнюю очередь, — ответила я спокойно, но твердо. Тон получился чуть жестче, чем принято у послушных дочерей, и мать вздрогнула. — А стыдиться мне нечего. Это Иван должен прятать глаза, а не я. Я не сделала ничего дурного.

— Ох, гордыня, — зашептала она, крестясь. — Гордыня тебя погубит, девка. Отказала парню при всех, унизила... Теперь никто свататься не придет.

«И слава богу», — подумала я, связывая пучок зверобоя грубой нитью. Брак с местным крестьянином в мои планы не входил. Я рассматривала свое пребывание здесь как кризис-менеджмент. Задача: выжить, аккумулировать ресурсы, найти выход. Замужество за условным Ваней, пахнущим навозом и сивухой, было бы крахом всей стратегии.

— Сегодня ярмарка в Сосновке, — сказала я, меняя тему. — Мы поедем.

— Куда?! — мать всплеснула руками. — Да как же можно? Там же вся округа соберется! Все пальцами тыкать будут! Отец не пустит.

— Отец повезет мед и холсты, — отрезала я, вставая. Мои движения были резкими, уверенными. Я чувствовала себя странно в этом сарафане, но уже научилась использовать его преимущества: широкая юбка скрывала быстрый шаг, не свойственный семенящим крестьянкам. — А я помогу продать. Если мы хотим пережить зиму не впроголодь, нам нужны деньги. Живые деньги, матушка, а не обещания и бартер.

Отец, угрюмый мужик с бородой, в которой застревали крошки, поначалу тоже ворчал. Ему было стыдно за дочь, которая, по его мнению, «сдурела». Но я применила самый действенный аргумент из своего арсенала 21 века: манипуляцию выгодой. Я просто напомнила ему, сколько стоило зерно в прошлом году и сколько у нас осталось долгов перед старостой. Его ворчание сменилось задумчивым сопением, и через час мы уже грузили телегу.

Дорога до Сосновки была испытанием для моего вестибулярного аппарата. Телега скрипела, подпрыгивала на каждой кочке, пыль забивалась в нос. Я сидела на мешках с овсом, прямая, как палка, и сканировала окрестности. Пейзаж был пасторальным, но бедным. Поля возделаны кое-как, никакой системы ирригации, лес вырубается хаотично. Мой внутренний девелопер морщился от такой бесхозяйственности. Земля была богатой, но управление ею застряло в средневековье. Впрочем, так оно и было.

Чем ближе мы подъезжали к ярмарке, тем плотнее становился поток людей. Крестьяне, мещане, торговцы — пестрая, шумная река стекалась к огромной поляне на окраине села. Гул стоял такой, что закладывало уши. Запахи жареных пирогов, дегтя, конского пота и дешевого табака смешивались в невообразимый коктейль.

— Сиди тихо, — буркнул отец, когда мы нашли место в торговом ряду. — Я сам торговать буду. Не позорь.

Я промолчала, но лишь для вида. Как только отец отвлекся на разговор с соседом, я взяла инициативу в свои руки. Наш товар — липовый мед и льняные холсты — был хорошего качества, но презентация хромала. Отец просто выставил кадки, накрыв их грязной тряпкой.

Я быстро переставила бочонки, сняла тряпку, заменив её на чистый вышитый рушник, который прихватила из дома. Открыла одну кадку, позволяя золотистому аромату привлечь покупателей. И, что самое главное, я изменила подход к ценообразованию.

— Почем медок, красавица? — подошел первый покупатель, приказчик с хитрыми глазками.

Отец уже открыл рот, чтобы назвать обычную, заниженную цену, но я опередила его.

— Для такого уважаемого господина — особый сбор, — я улыбнулась, но не той подобострастной улыбкой, к которой здесь привыкли, а вежливой, профессиональной улыбкой менеджера по продажам. — Чистая липа, без примесей. Попробуйте. Пять копеек за фунт.

— Пять?! — поперхнулся отец. — Да ты...

— Дорого, — прищурился приказчик, но аромат его уже зацепил.

— Качество стоит денег, — парировала я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Возьмете два фунта — уступлю полкопейки. А если возьмете холст, то и вовсе договоримся. Посмотрите, какая работа. Не отбеливали золой, а вымораживали на снегу, потому и белизна такая чистая.

Я говорила уверенно, используя слова, которые заставляли товар звучать дороже. Я продавала не просто мед, я продавала "эксклюзив". К полудню у нас раскупили половину запасов, причем по цене в полтора раза выше обычной. Отец смотрел на меня со смесью страха и благоговения, пересчитывая монеты в тряпичном кошельке.

— Ты, Аринка, словно белены объелась, — бормотал он, но прятал деньги подальше за пазуху. — Откуда слова такие знаешь?

— Жизнь научила, тятя, — уклончиво отвечала я, вытирая пот со лба.

Слухи обо мне действительно уже поползли. Я ловила на себе косые взгляды. Женщины шептались, прикрывая рты ладонями, парни пялились с интересом, смешанным с опаской. «Та самая, что Ивану от ворот поворот дала», «Гордячка», «Ведьма, не иначе». Я игнорировала этот белый шум. Меня волновало другое.

Среди общего гомона я все чаще слышала одно имя. Волков. Князь Александр Волков.

— Барин приехал... Говорят, лютует нынче...

— Управляющего выпорол на конюшне...

— Налоги поднял, ирод...

— Красив, дьявол, да страшен...

Имя произносили с придыханием и ужасом. Местный феодал, хозяин этих земель. В моем времени таких называли олигархами, но у олигархов хотя бы были пиар-менеджеры, пытающиеся обелить их репутацию. У Волкова пиаром занимался только страх.

К обеду жара стала невыносимой. Мы решили сворачиваться. Я чувствовала усталость, но и удовлетворение. Мой маленький бизнес-план сработал.

— Надо ехать, пока толпа не хлынула, — сказал отец, запрягая нашу старую кобылу.

Мы выехали с торговой площади, пытаясь пробраться через узкую улочку, забитую людьми и повозками. Движение было хаотичным. Никаких правил дорожного движения, сплошная анархия. Я сидела на облучке рядом с отцом, мечтая о кондиционере и чашке эспрессо.

Внезапно толпа впереди заколыхалась. Люди начали шарахаться в стороны, прижимаясь к заборам и стенам домов. Послышался резкий свист кнута и крики:

— Дорогу! Прочь с дороги!

Отец дернул вожжи, пытаясь свернуть в проулок, но телега застряла колесом в глубокой колее.

— Но! Проклятая! — он в панике хлестнул лошадь, но та лишь переступала ногами.

Из-за поворота, поднимая клубы пыли, вылетел экипаж. Это была не простая повозка, а настоящий черный лакированный фаэтон, запряженный четверкой вороных коней. Они неслись галопом, не разбирая дороги, словно сама смерть летела на крыльях ночи. Кучер в ливрее не жалел кнута, расчищая путь.

— Тятя, прыгай! — крикнула я, оценив траекторию. Мы были прямо на пути этого болида 19-го века.

Отец застыл, парализованный страхом перед барским гневом. Времени на раздумья не было. Инстинкты, отточенные годами экстремального вождения (пусть и за рулем BMW, а не телеги), сработали быстрее мысли. Я выхватила вожжи из рук отца и с силой, на которую, казалось, не было способно это тело, рванула их влево, одновременно ударив пяткой лошадь в бок.