"Гордая крестьянка", — так они меня называют. Что ж. Если мне суждено стать тенью барина, я буду такой тенью, которая может затмить самого хозяина.

Вечером, лежа на жестком тюфяке и слушая храп отца за перегородкой, я смотрела в темный потолок. Моя рука невольно потянулась к запястью, где все еще ощущалось фантомное тепло его прикосновения.

Это было начало конца спокойной жизни Арины. И начало восхождения Елены Власовой. Я не знала, куда приведет меня эта дорога — на плаху или к вершине, но одно я знала точно: скучно не будет.

Искры, проскочившей сегодня между нами, хватило бы, чтобы сжечь всю эту деревню дотла. И мне нужно быть очень осторожной, чтобы не сгореть в этом огне самой.

Сон пришел тяжелый, беспокойный. Мне снились черные кони, несущиеся на меня, и темные глаза, которые обещали то ли погибель, то ли спасение. А наутро прискакал посыльный из усадьбы. Но это... это уже совсем другая история.

Пыль, поднятая колесами брички, медленно оседала на придорожной траве, окрашивая зелень в серый, безжизненный цвет. Я стояла у покосившегося плетня, скрестив руки на груди, и смотрела на приближающийся экипаж. Это была не крестьянская телега и не купеческая повозка. Это был барский выезд, пусть и не самый парадный, но достаточно внушительный, чтобы заставить всю деревню замереть в священном трепете.

Соседки выглядывали из окон, прячась за занавесками, словно пугливые мыши. Мои «родители» — вечно пьяный отец и забитая мать — жались к двери избы, не смея выйти наружу. А я стояла. Прямая, как струна, с тем самым выражением лица, с которым когда-то входила в переговорную комнату к совету директоров, зная, что сейчас буду увольнять половину топ-менеджмента.

Я знала, зачем они приехали. Слухи в девятнадцатом веке распространялись быстрее, чем вирусные ролики в ТикТоке. Моя дерзость на ярмарке, мой прямой взгляд, брошенный в сторону князя Волкова, не остались незамеченными.

Из брички выпрыгнул лакей в ливрее, которая знавала лучшие времена, но все еще выглядела слишком роскошно для нашей глуши. Он брезгливо оглядел двор, поморщился, наступив в грязь начищенным сапогом, и гаркнул:

— Арина! Которая здесь Арина?

— Я, — ответила я спокойно, не сдвинувшись с места.

Лакей опешил. Он ожидал увидеть испуганную девку, которая кинется в ноги или начнет креститься. Вместо этого перед ним стояла молодая женщина в простой рубахе, но с осанкой королевы.

— Барин, его сиятельство князь Александр Николаевич Волков, велел доставить тебя в усадьбу, — произнес он, немного сбавив тон, но все еще пытаясь сохранить важность. — В услужение пойдешь. Слыхали мы, ты девка бойкая, а в доме руки нужны.

Мать за моей спиной тихо охнула, отец что-то пробурчал про «сгинет девка», но возражать никто не посмел. Против воли барина здесь не шли. Для них это было законом природы, как смена сезонов. Для меня же это было шансом.

— Собирайся, — бросил лакей. — Ждать не будем.

У меня не было вещей, которые стоило бы брать с собой. Пара сменного белья, которое я сама отстирала до белизны, гребень да лента. Но я не собиралась уезжать как беглянка. Я зашла в дом, собрала свой скудный узелок и обернулась к «родителям».

— Я не вернусь, — сказала я твердо. — Не ждите.

В глазах матери мелькнуло что-то похожее на облегчение и страх одновременно. Я была для них чужой. Слишком странной, слишком резкой после той «болезни», что случилась со мной на сеновале. Настоящая Арина, вероятно, плакала бы и цеплялась за подолы. Елена Власова лишь поправила волосы и вышла на крыльцо.

Поездка заняла около часа. Все это время я анализировала ситуацию. Волков. Хищник, которого я видела на ярмарке. Зачем я ему? Просто как служанка? Вряд ли. В поместье полно дворовых. Он заметил меня. Мой взгляд. В этом времени женщина — либо украшение, либо рабочий скот. Я не вписывалась ни в одну из категорий. Я была аномалией. А аномалии либо уничтожают, либо изучают.

Когда бричка въехала в кованые ворота усадьбы, я невольно задержала дыхание. Поместье Волкова было великолепным, но запущенным. Старинный парк зарос, статуи вдоль аллеи покрылись мхом, а на фасаде главного дома местами облупилась штукатурка. Но масштаб строения впечатлял. Колонны, высокие окна, широкая лестница. Это была архитектура власти.

«Ну здравствуй, новый офис», — мысленно усмехнулась я.

Меня не повели через парадный вход. Разумеется. Черный ход, кухня, запах щей и свежего хлеба, шум, гам. Меня встретила экономка, дородная женщина с необъятной грудью и связкой ключей на поясе, звеневших при каждом шаге, как тюремные кандалы. Звали её Прасковья Ильинична.

— Ты, значит, та самая? — она оглядела меня с ног до головы, словно выбирала лошадь. — Худосочная. Работать-то умеешь, или только глазками стрелять?

— Умею все, что потребуется, — ответила я ровно.

Она хмыкнула, явно не ожидая такой спокойной реакции.

— Язык-то попридержи. Тут тебе не деревня. Барин шумных не любит. Будешь помогать по хозяйству. Белье перебрать, серебро почистить, пыль погонять. И смотри мне, — она погрозила толстым пальцем, — к господским покоям без спросу не суйся. Князь нынче не в духе.

Меня определиили в крошечную комнатку под самой крышей, в людской. Жесткая койка, сундук, умывальник. По сравнению с пятизвездочными отелями, где я привыкла останавливаться, это была тюремная камера. По сравнению с деревенской избой с земляным полом и тараканами — почти люкс.

Первые два дня прошли в суете. Я драила, мыла, таскала корзины. Мои руки, привыкшие подписывать многомиллионные контракты, ныли от ледяной воды и щелока. Но я терпела. Я наблюдала.

Я включала режим «аудита». Поместье жило своей жизнью, но эта жизнь была хаотичной. Слуги воровали — это было видно невооруженным глазом. Продукты списывались в невероятных количествах, свечи исчезали пачками. Управляющий, скользкий тип с бегающими глазками, постоянно шептался с кучером. Здесь не было системы. Здесь был бардак, который в моем мире привел бы компанию к банкротству за квартал.

На третий день случилось неизбежное.

Я протирала пыль в коридоре второго этажа, когда двери кабинета распахнулись, и оттуда вылетел какой-то мужчина, красный как рак, прижимая к груди папку с бумагами. Следом раздался громовой голос Волкова:

— Вон! Чтобы духу твоего здесь не было! Воры! Кругом одни воры и идиоты!

Мужчина пробежал мимо меня, едва не сбив с ног. Я замерла, прижавшись к стене. Дверь кабинета осталась открытой. Из глубины комнаты доносилось тяжелое дыхание и звук шагов — кто-то мерил помещение из угла в угол.

— Эй, ты! — голос ударил хлыстом. — А ну, зайди!

Я оглянулась. В коридоре никого не было. Звал он явно меня.

Сделав глубокий вдох и нацепив маску покорности (которая, впрочем, сидела на мне криво), я вошла в кабинет.

Это было мужское царство. Темное дерево, стеллажи с книгами до потолка, массивный стол, заваленный бумагами, картами и счетами. В воздухе висел густой запах дорогого табака и сандала.

Князь Александр Волков стоял у окна, опираясь рукой о раму. Он был в одной рубашке, расстегнутой на вороте, рукава закатаны до локтей. Темные волосы взъерошены. Он обернулся, и я снова почувствовала этот удар — его энергетика была подавляющей. Темные, почти черные глаза смотрели не на меня, а сквозь меня.

— Убери здесь, — он махнул рукой на пол, где валялись осколки графина и лужа воды. — Этот олух разбил графин.

Я молча взяла тряпку и ведро, которые предусмотрительно оставила у двери, и опустилась на колени, собирая стекло. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Он не отворачивался. Он наблюдал.

— Ты та самая девка с ярмарки, — произнес он вдруг. Это был не вопрос. — Арина.

— Да, ваше сиятельство, — ответила я, не поднимая головы.

— Странная ты, — он отошел от окна и сел за стол. — Другая бы уже в обморок упала от моего крика. А у тебя пульс, кажется, даже не участел.