Это будет не месть. Это будет справедливость.

— Ну, чего застыла? — крикнула кухарка, полная баба с красным лицом. — Показывай, что умеешь, барыня.

Я улыбнулась. Это была не добрая улыбка, а хищный оскал человека, который знает, что победит.

— Сейчас покажу, — ответила я. — Доставай корицу. Будем делать будущее.

Весь день я провела на ногах. Я пекла булочки с корицей — прообраз тех самых синнабонов, которые обожал мой московский офис. Я экспериментировала с тестом, добавляя больше масла, делая его слоистым, воздушным. Запах, поплывший по трактиру, был невероятным. Посетители начали принюхиваться, спрашивать, чем это так дивно пахнет.

К вечеру Марфа Петровна, попробовав первую партию, молча посмотрела на меня, потом на пустую тарелку, где только что лежала выпечка.

— Остаешься, — коротко бросила она. — Чулан за кухней твой. Жалованье — рубль в неделю. Если будешь воровать — выгоню.

— Два рубля, — спокойно возразила я. — И процент от продаж моих булок.

Глаза трактирщицы округлились.

— Ты с ума сошла, девка? Кто ж так с хозяйкой торгуется?

— Тот, кто знает цену своему труду, — отрезала я. — Посмотри в зал, Марфа. Они все спрашивают добавки. Ты заработаешь на мне в десять раз больше. Так что два рубля — это честная цена.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Битва взглядов. Две сильные женщины, два дельца. Наконец, Марфа рассмеялась — гулко, раскатисто.

— Черт с тобой! Полтора рубля и еда от пуза. Но пашешь от зари до зари.

— Договорились, — я протянула руку.

Она с сомнением посмотрела на мою ладонь, потом крепко пожала ее своей широкой, шершавой пятерней.

Вечером, устроившись на узком тюфяке в маленьком чулане, пахнущем сушеными травами и мышами, я впервые за двое суток позволила себе расслабиться. Мышцы ныли, ноги гудели так, что хотелось выть. Но это была приятная усталость. Усталость от работы, а не от безысходности.

Я достала из-за пазухи маленький медальон, который Александр подарил мне в тот счастливый период, когда мы только узнали о ребенке. Дешевая безделушка, но для меня она была дороже золота. Я открыла его. Пусто.

Я сжала медальон в кулаке так, что металл врезался в кожу.

— Я не вернусь, — прошептала я в темноту. — Слышишь, Александр? Я никогда не вернусь в твою клетку. А наш сын... Он будет носить мое имя. И он никогда не узнает, какой трус был его отцом.

Слеза, одна-единственная, скатилась по щеке и упала на подушку. Я вытерла ее кулаком. Больше никаких слез. Только расчет. Только работа. Только путь наверх.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. Завтра будет новый день. Первый день моей настоящей, самостоятельной жизни в девятнадцатом веке. И я была готова встретить его во всеоружии.

Где-то далеко в поместье Волков, возможно, пил вино, празднуя помолвку. Но здесь, в тесном чулане трактира, праздновала победу я. Победу над обстоятельствами, над судьбой и над собственной слабостью.

Я сбежала в неизвестность, но эта неизвестность больше не пугала меня. Она была чистым листом. И я собиралась написать на нем свою историю. Историю Елены Власовой, которая не ломается. Никогда.

Запах корицы и ванили — вот чем теперь пахло мое утро. Не выхлопными газами мегаполиса, не дорогим парфюмом в лифте бизнес-центра и даже не стерильной свежестью кондиционированного воздуха моего бывшего кабинета на двадцать пятом этаже. Моя новая жизнь пахла сдобой, жженым сахаром и тяжелым, сытным духом дрожжевого теста, которое поднималось в дежах, словно живое существо, требующее внимания и ласки.

Я открыла глаза за мгновение до того, как за окном прокричал первый петух. Биологические часы, отточенные годами корпоративной гонки, здесь, в девятнадцатом веке, перестроились под ритмы пекаря. Четыре утра. Самое темное, но и самое спокойное время.

Повернув голову, я посмотрела на плетеную колыбель, стоящую рядом с моей кроватью. Миша спал, раскинув пухлые ручки, смешно причмокивая во сне. Ему исполнился год. Примерно полтора года, как я, Елена Власова, бывшая акула строительного бизнеса, а ныне — мещанка Арина, сбежала из золотой клетки князя Волкова в неизвестность.

Я тихонько встала, стараясь не скрипнуть половицами. Дом, который я снимала — добротный, деревянный, с каменным низом, где располагалась пекарня, — был старым, но крепким. Я выкупила его в рассрочку у вдовы купца, уехавшей к дочери в Петербург. Это была моя первая крупная сделка в этом времени, и, видит Бог, я гордилась ею не меньше, чем когда-то слиянием с холдингом конкурентов.

Накинув шаль на плечи — утра осенью в городе были зябкими, — я спустилась вниз, в святая святых. В пекарне уже суетилась Дуняша, моя помощница. Девчонка была шустрая, смышленая, из бедной семьи, и смотрела на меня как на божество.

— Доброго утречка, Арина Родионовна, — прошептала она, кланяясь.

— Доброго, Дуня. Опара подошла?

— Аж через край лезет, матушка! Буйная нынче!

Я подошла к огромному деревянному столу, присыпанному мукой. Мои руки, когда-то знавшие только маникюр и ручку «Паркер», теперь были сильными, ловкими, с короткими, аккуратно подпиленными ногтями. Я погрузила ладони в теплое, податливое тесто. Это ощущение заземляло. Оно давало чувство контроля, которого мне так не хватало в первые месяцы после попадания сюда.

— Сегодня делаем двойную порцию «завитушек», — распорядилась я, быстро и уверенно начиная разделку. — Вчера к вечеру ни одной не осталось, приказчик от губернатора ругался, что ему не досталось.

«Завитушки». Так я назвала свою адаптацию знаменитых синнабонов. В мире, где пределом кондитерского искусства для простого люда были пряники да баранки, мои булочки с корицей, пропитанные сливочной помадкой (сметана, взбитая с сахаром и капелькой лимонного сока, заменяла крим-чиз), произвели эффект разорвавшейся бомбы.

Я не просто пекла хлеб. Я строила бренд.

— Глазурь не перегрей, — бросила я через плечо, раскатывая пласт теста с такой скоростью, что Дуняша только ахала. — Она должна быть теплой, чтобы пропитать булку, но не горячей, иначе стечет, как вода. Товарный вид — это половина успеха, запомни.

Дуня кивнула, старательно взбивая венчиком сметану. Она не понимала слов «товарный вид» или «маркетинг», но она видела результат: очередь, выстраивающуюся у дверей «Лакомого кусочка» еще до открытия.

Я работала сосредоточенно, отключая эмоции. Это была моя медитация. Раскатать, смазать маслом, густо посыпать смесью сахара и драгоценной корицы, скатать в рулет, нарезать. Идеально ровные кругляши ложились на противень.

Бизнес-леди во мне не умерла. Она просто сменила декорации. Когда я сбежала от Волкова, у меня не было ничего, кроме гордости и нескольких украшений, которые я успела прихватить. Я продала их, сняла угол, родила сына в муках и страхе, но не сломалась. Я увидела нишу. Город был полон трактиров с кислой капустой и дорогих рестораций для дворян, но не было места, где можно было бы купить быструю, вкусную и, главное, необычную выпечку «на вынос».

Я ввела понятие «счастливый час» — скидки на вчерашнюю выпечку утром, что привлекало бедных студентов и рабочих. Я придумала красивую упаковку — вощеную бумагу с печатью, которую вырезал для меня местный умелец. Я создала дефицит, выпекая ограниченные партии новинок. Я использовала все, чему меня учили в бизнес-школах двадцать первого века, накладывая это на реалии века девятнадцатого.

И это сработало.

— Арина Родионовна, — голос Дуни вывел меня из задумчивости. — Там поставщик муки приехал, Ерофей Кузьмич. Требует расчета вперед, говорит, цены поднялись.

Я вытерла руки о передник. Взгляд мой, секунду назад мягкий от созерцания идеального теста, стал жестким.

— Цены поднялись? — переспросила я, усмехнувшись. — Ну-ну. Пойдем, потолкуем с Ерофеем Кузьмичом.

Я вышла на задний двор, где у телеги, запряженной смирной лошадкой, стоял мужик с хитрыми бегающими глазками. Увидев меня, он приосанился, пытаясь напустить на себя важность. Мужчины в этом времени часто делали эту ошибку — недооценивали женщину, тем более одинокую, с ребенком.