Я проснулась от резкого толчка. Солнце уже стояло высоко, разгоняя остатки тумана. Мы проезжали через какую-то деревню. Люди суетились, лаяли собаки. Жизнь шла своим чередом, безразличная к моей драме.

— Ты, девка, городская, что ли, была раньше? — вдруг спросил старик, не оборачиваясь.

— С чего ты взял? — насторожилась я.

— Говоришь больно складно. Не по-нашему. Слова какие-то... твердые. И смотришь не в пол, а в глаза. Крестьянки так не смотрят.

Я усмехнулась. Даже здесь, в грязи и холоде, моя сущность прорывалась наружу. Елена Власова не могла полностью стать Ариной. И, может быть, это было к лучшему. Арина бы сейчас плакала и молила о прощении. Арина бы вернулась, упала в ноги барину и приняла бы участь содержанки. Елена же планировала реванш.

— Жизнь научила, дедушка, — уклончиво ответила я. — Когда остаешься одна, приходится быть твердой. Иначе сомнут.

Мы приближались к городу. Вдали показались купола церквей и дымящие трубы небольших заводиков. Губернский город. Не Москва и не Петербург, но центр цивилизации в этих краях. Здесь были люди, здесь были деньги, здесь можно было затеряться.

Я начала составлять план действий. Пункт первый: жилье. Снимать комнату в гостинице опасно и дорого. Нужно найти вдову или семью, сдающую угол. Пункт второй: легализация. У меня нет документов. Я — крепостная девка, сбежавшая от барина. Хотя... Волков ведь не оформил меня официально как дворовую, когда забрал из деревни. Для всех я была его прихотью. А значит, искать меня с полицией он вряд ли станет. Это скандал перед свадьбой с графиней. Ему нужна тишина. Он, скорее всего, подумает, что я вернулась в деревню к родителям, или сгинула в лесу.

Это мне на руку. Его высокомерие — моя защита. Он не поверит, что я способна выжить в городе.

Пункт третий: работа. Что я могу? Шить? Плохо. Стирать? Тяжело, да и не для того я училась в MBA. Готовить? Вот это уже теплее. Арина умела печь пироги, а я... Я знала рецепты, о которых здесь и не слышали. Круассаны, синнабоны, киши... Конечно, ингредиенты другие, печи другие, но принцип тот же. Еда — это вечный бизнес. Люди всегда хотят есть. И люди всегда хотят чего-то новенького.

Мои размышления прервал вид городских ворот. Здесь стояла стража. Сердце снова екнуло.

— А ну, стой! — гаркнул усатый солдат, преграждая путь телеге. — Что везешь, старый?

— Репу, батюшка, репу на базар, — засуетился старик, снимая шапку.

— А это кто? — солдат ткнул в мою сторону пикой.

Я сжалась, натянув шаль на лицо. Только бы не узнали. Только бы не спросили подорожную.

— Племянница моя, — неожиданно соврал дед. — Хворая она, в город к лекарю везу.

Солдат лениво скользнул по мне взглядом. Бледное лицо, круги под глазами, жалкий вид. Видимо, я действительно выглядела больной.

— Проезжай, — махнул он рукой, теряя интерес.

Когда мы отъехали на безопасное расстояние, я выдохнула:

— Спасибо, дедушка. Век не забуду.

— Да ладно тебе, — буркнул он. — Вижу же, что беда у тебя. А беда, она всех ровняет.

Он высадил меня у рыночной площади. Шум, гам, запахи навоза, жареного мяса и гнилых овощей ударили в нос. Голова закружилась. Я спрыгнула с телеги, чувствуя, как земля качается под ногами.

— Удачи тебе, дочка, — сказал старик и, стегнув лошадь, растворился в толпе.

Я осталась одна. Посреди чужого города, в чужом времени, беременная и почти без денег. Вокруг сновали люди: купцы в кафтанах, разносчики с лотками, дамы в шляпках, нищие. Никому до меня не было дела.

Я прижала руку к животу. Голод давал о себе знать, но сильнее голода была жажда действия. Я не буду жертвой. Я не буду плакать по ночам в подушку, вспоминая бархатный голос Волкова. Этот голос лгал.

Я огляделась. Мне нужно было найти место, где можно дешево поесть и расспросить о жилье. Мой взгляд упал на вывеску трактира «У веселого кабана». Выглядело не слишком презентабельно, но и не как притон.

Зайдя внутрь, я ощутила тепло и запах щей. Нашла свободный угол, заказала миску похлебки и кусок хлеба. Ела я жадно, стараясь не обращать внимания на косые взгляды. Моя одежда была грязной, но манеры, как бы я ни старалась их скрыть, выдавали во мне человека не простого сословия. Я держала ложку слишком изящно, спину держала слишком прямо.

— Ищешь кого, красавица? — рядом со мной плюхнулся подвыпивший мужик с сальной улыбкой.

В другой ситуации, в другом веке, я бы испепелила его взглядом или вызвала охрану. Здесь же я должна была быть осторожнее.

— Работу ищу, — сухо ответила я, не глядя на него. — И жилье.

— Работу? — хохотнул он. — Ну, работа для таких, как ты, всегда найдется. Пойдем ко мне, я тебе и жилье дам, и работу непыльную...

Его рука потянулась к моему колену.

Реакция была мгновенной. Рефлексы из прошлого, где мне приходилось отбиваться от назойливых партнеров и конкурентов, сработали быстрее мысли. Я перехватила его запястье и с силой выкрутила палец. Мужик взвыл.

— Не трогай меня, — прошипела я, глядя ему в глаза ледяным взглядом Елены Власовой. — Еще раз подойдешь — сломаю руку. Понял?

В трактире повисла тишина. Мужик, баюкая руку, отшатнулся, бормоча проклятия. На его лице читался страх. Он ожидал увидеть испуганную крестьянку, а наткнулся на сталь.

Я доела суп, бросила монету на стол и встала.

— Кто здесь хозяйка? — громко спросила я, обращаясь к залу.

Из-за стойки вышла дородная женщина в белом фартуке. Она смотрела на меня с интересом, без враждебности. Она видела, как я отшила пьяницу, и, кажется, оценила это.

— Я хозяйка. Марфа Петровна. Чего тебе?

— Мне нужна комната. Небольшая, чистая. И работа. Я умею считать, писать, вести книги. И я умею печь так, что у тебя очередь будет стоять до самой площади.

Марфа Петровна хмыкнула, уперев руки в бока.

— Грамотная, значит? И печешь? А с чего мне тебе верить, беглянка? Вижу же, что нездешняя.

— А ты проверь, — я подошла к ней ближе. — Дай мне муки, масла и сахара. Если не понравится — я уйду и заплачу за продукты. А если понравится... Возьмешь меня помощницей. За еду и угол на первое время.

Это был ва-банк. Но я видела ее глаза. Это были глаза деловой женщины. Она устала тащить все на себе. Ей нужен был кто-то толковый, а не просто посудомойка.

— Дерзкая ты, — протянула она, но в голосе прозвучали нотки уважения. — Ладно. Иди на кухню. Но если испортишь продукты — три шкуры спущу.

Я кивнула и направилась к двери, ведущей в святая святых трактира.

Проходя мимо окна, я бросила последний взгляд на улицу. Где-то там, далеко, остался Александр Волков. Он, наверное, сейчас завтракает со своей Софьей, обсуждает приданое, выбирает ткани для штор. Он думает, что решил проблему. Думает, что я сгину.

Я вспомнила его руки, его губы, ту ночь, когда мы были единым целым. Боль кольнула сердце, острая, как игла. Я любила его. Господи, как я его любила! Даже сейчас, ненавидя, я продолжала его любить той глупой, иррациональной частью души, которая не подчиняется логике.

Но эта любовь не убьет меня. Она станет броней.

Я положила руку на дверной косяк кухни. Вдохнула запах дрожжей. Это запах новой жизни.

— Ты проиграл, Александр, — прошептала я. — Ты думал, что я пешка в твоей игре. Но ты забыл, что пешка, дойдя до края доски, становится ферзем.

Я толкнула дверь и вошла в облако мучной пыли.

В этот момент, стоя у огромного деревянного стола, засучивая рукава рубахи, я почувствовала, как внутри меня происходит окончательная трансформация. Арина, наивная девочка, умерла. Елена Власова, бизнес-леди, вернулась. Но теперь она была другой. Закаленной огнем предательства, несущей в себе новую жизнь.

Я взяла в руки кусок теста. Оно было теплым и живым. Я начала месить его, вкладывая в каждое движение всю свою злость, всю свою решимость.

Я поднимусь. Я создам свое дело. Я выращу сына. И однажды, когда я буду стоять на вершине, а Волков приползет ко мне за помощью — потому что такие, как он, всегда в итоге проигрывают все, — я посмотрю на него сверху вниз.