— Просто поймайте их, — ответила я. — И... защитите нас, если понадобится.

— Клянусь честью, — он встал, поцеловал мне руку — старомодно, галантно — и направился к выходу.

У двери он обернулся.

— Я приду вечером. Просто проверить. И принесу Мише новую игрушку. Лошадке нужен всадник.

Когда он ушел, я прислонилась лбом к холодному стеклу. На улице светало. Город просыпался. Где-то там, в своем роскошном, но заложенном поместье, просыпался Александр Волков. Он еще не знал, что петля вокруг его шеи затягивается. И что эту петлю сплела та, кого он выбросил, как надоевшую игрушку.

Я чувствовала мрачное удовлетворение. Это была не месть. Это был аудит. Жизнь сводила дебет с кредитом.

Но где-то под ложечкой сосало от тревоги. Волков не сдастся без боя. Он придет в ярость. А ярость делает людей непредсказуемыми.

Я поднялась к Мише. Он все еще спал, обнимая починенную лошадку.

— Все будет хорошо, сынок, — прошептала я. — Теперь у нас есть защитник. Человек закона.

Но, глядя на профиль сына — точную копию профиля Волкова, — я понимала, что прошлое так просто не отпускает. Кровь — не водица. И рано или поздно отец узнает о сыне.

Я должна быть готова. Я не просто пекарь. Я не просто свидетель. Я — мать, которая защищает своего детеныша. И если Волков посмеет приблизиться... что ж, в моем арсенале есть не только скалка, но и знания из будущего, которые страшнее любого пистолета.

Я пошла на кухню, чтобы поставить опару. Жизнь продолжалась. Городу нужен хлеб. А мне нужна сила.

День обещал быть долгим. Но впервые за долгое время я встречала его не с чувством загнанного зверя, а с надеждой. Дмитрий Воронцов стал переменной, которую я не учла в своем бизнес-плане выживания. И эта переменная мне определенно нравилась.

Я улыбнулась своим мыслям, высыпая муку на стол. Белое облако взметнулось вверх, оседая на моих руках. — Ну что, Елена Викторовна, — сказала я сама себе. — Кажется, мы начинаем слияние компаний. И этот актив выглядит очень перспективным.

В окно пекарни постучали. Первый клиент. Я поправила косынку, натянула дежурную улыбку и пошла открывать, чувствуя за спиной незримую, но мощную поддержку человека в синем мундире.

Дверь со скрипом отворилась, впуская в теплое, пахнущее сдобой нутро пекарни клуб морозного пара и первого посетителя. Это был всего лишь приказчик из бакалейной лавки напротив — румяный, вечно улыбающийся паренек, прибежавший за свежими сайками для хозяина.

— Доброе утро, Елена Викторовна! — гаркнул он, стряхивая снег с шапки. — Аромат у вас сегодня такой, что мертвый проснется!

— Доброе, Петруша, — ответила я, фасуя горячую выпечку в бумажный пакет. — Держи. И передавай поклон Ивану Кузьмичу.

Когда он ушел, оставив на прилавке несколько медных монет, я выдохнула. Обыденность. Простая, рутинная обыденность, которую я так ценила. В моей прошлой жизни, там, в двадцать первом веке, адреналин был наркотиком. Сделки, дедлайны, советы директоров, где тебя пытаются сожрать акулы бизнеса. Здесь же, в девятнадцатом столетии, я научилась ценить скуку. Скука означала безопасность. Скука означала, что никто не гонится за тобой с кнутом, и твой ребенок сыт.

Я вернулась к тесту. Руки привычно мяли податливую массу, но мысли были далеко. Они крутились вокруг Дмитрия Воронцова.

Вчерашняя ночь перевернула все мои внутренние настройки. Я привыкла полагаться только на себя. Мой бизнес-план по выживанию в этой эпохе не предусматривал графу «Партнерство». Но Дмитрий... он не вписывался в мои шаблоны. Он не был похож на тех мужчин, которых я знала раньше — ни в этом веке, ни в будущем.

Александр Волков был похож на высокорисковый актив: огромная потенциальная прибыль, блеск, статус, но вероятность банкротства — девяносто процентов. И я, как неопытный инвестор, вложила в него все свои чувства, прогорев дотла.

Дмитрий же был «голубой фишкой». Надежный, стабильный, с безупречной репутацией. Он не обещал золотых гор, но он обещал фундамент. И вчера, когда он сказал, что умеет ждать, я поняла, что впервые за два года мне хочется перестать бежать.

— Мама? — сонный голос Миши раздался с лестницы.

Я обернулась. Мой маленький сын стоял на ступеньках, протирая кулачками глаза. В его темных кудрях запутались остатки сна.

— Проснулся, мой хороший? — я вытерла руки о передник и пошла к нему. — Иди ко мне.

Я подхватила его на руки. Он становился тяжелым. Крепкий, здоровый мальчишка. И с каждым днем он все больше напоминал *его*. Те же темные глаза, тот же упрямый разлет бровей, та же форма подбородка. Генетика — упрямая вещь, ее не перепишешь, как бухгалтерскую ведомость.

— Дядя Дима придет? — спросил Миша, устраиваясь у меня на плече.

— Придет, — кивнула я, чувствуя укол нежности. — Он обещал. А дядя Дима слов на ветер не бросает.

День потек своим чередом. Пекарня наполнялась людьми. Мои «французские булки» (рецепт обычных круассанов, адаптированный под местные реалии) разлетались мгновенно. Я улыбалась, считала деньги, руководила своей помощницей — бойкой девчушкой Глашей, но внутри меня жила пружина, сжатая до предела.

Я знала, что сейчас, пока я продаю хлеб, Дмитрий пишет рапорты, скрепляет печатями мою судьбу и судьбу Волкова. Это был странный диссонанс: здесь пахло ванилью, а там, в кабинетах жандармерии, пахло казенными чернилами и каторгой.

Ближе к обеду колокольчик звякнул особенно настойчиво. На пороге возник Дмитрий. Он был в мундире, застегнутом на все пуговицы, гладко выбрит, но тени под глазами выдавали бессонную ночь.

Сердце предательски екнуло. Не от страха. От радости. Это было новое чувство, и я еще не знала, как его каталогизировать.

— Дмитрий Павлович, — я вышла из-за прилавка, стараясь сохранить деловой тон, хотя мне хотелось просто подойти и обнять его.

— Елена Викторовна, — он снял фуражку. В его взгляде было столько тепла, что мне стало жарко. — Я обещал проверить. И принес должок.

Он достал из кармана шинели маленькую фигурку. Это был оловянный всадник, искусно раскрашенный: гусар в доломане, с крошечной саблей.

Миша, игравший в углу на коврике, тут же вскочил.

— Солдат! — он подбежал к Дмитрию, но остановился, стесняясь.

Дмитрий присел на корточки — спокойно, без барского снисхождения, просто как равный к равному.

— Это не просто солдат, Михаил. Это командир для твоего коня. Лошадь починили, теперь ей нужно, чтобы кто-то указывал путь. Держи.

Миша осторожно взял фигурку, его глаза сияли восторгом.

— Спасибо, дядя Дима! — он прижал гусара к груди и умчался к своей деревянной лошадке.

Дмитрий поднялся, и наши взгляды встретились.

— Как все прошло? — тихо спросила я.

— Ордер у меня, — так же тихо ответил он, понизив голос, чтобы не слышала Глаша. — Губернатор подписал, хотя и не без колебаний. Слишком высокие покровители замешаны. Но доказательства, которые мы собрали... против них не попрешь. Бухгалтерия покойного Карпа Савелича — это расстрельный список.

— Когда?

— Сегодня вечером или завтра утром. Мы берем их одновременно. И чиновника, и Волкова. Чтобы не успели сговориться или уничтожить оставшиеся бумаги.

При упоминании фамилии Волкова меня передернуло.

— Вам страшно? — Дмитрий шагнул ближе, его рука почти коснулась моего локтя, но он сдержался. Уважение границ. Это сводило меня с ума и восхищало одновременно.

— Мне тревожно, — честно ответила я. — Как перед большим аудитом, когда знаешь, что в отчетах дыры. Я боюсь непредсказуемости.

— Волков сейчас загнанный зверь, — серьезно сказал Дмитрий. — Он мечется. Его долги огромны, жена скандалит, поставки зерна заморожены из-за проверки. Он опасен, но его власть — это колосс на глиняных ногах. Арина... простите, Елена. Я поставлю городового на углу вашей улицы. Негласно. Просто на всякий случай.

— Спасибо, — я посмотрела на его губы, потом в глаза. — Вы делаете для нас больше, чем должны.