Волков затравленно огляделся. Полицейские смыкали кольцо. Выхода не было. Его мир, построенный на лжи, родословной и насилии, рушился прямо здесь, у алтаря.

— Я дворянин! — взвизгнул он, теряя остатки самообладания. — Вы не имеете права! Я требую суда чести!

— Суд будет, — холодно пообещал Дмитрий. — Но не чести. Уголовный суд. Кандалы, Александр Николаевич. И каторга. За кражу у армии во время, когда страна нуждается в ресурсах, по головке не гладят. А за попытку похищения ребенка и нападение на женщину мы добавим отдельным пунктом.

Дмитрий кивнул своим людям.

— Взять его.

Двое городовых шагнули к князю. Волков попытался оттолкнуть их, но его грубо развернули и заломили руки за спину. Щелкнули наручники — звук, ознаменовавший конец его эпохи в моей жизни.

— Это ошибка! — кричал он, пока его тащили к выходу. — Софья! Я напишу в Петербург! Вы все пожалеете! Елена! Лена! Не дай им забрать отца твоего сына! Миша!

Миша спрятал лицо в моих юбках и заплакал. Я гладила его по голове, чувствуя, как уходит напряжение, оставляя после себя звенящую пустоту.

Волкова выволокли на улицу. Шум борьбы стих. Слуг тоже увели. В церкви остались только мы, отец Никодим и Дмитрий.

Дмитрий подошел ко мне. Он снял перчатки и осторожно коснулся моего плеча. Его прикосновение было теплым и живым, таким контрастным по сравнению с ледяной хваткой Волкова.

— Все закончилось, Лена, — тихо сказал он. — Он больше никогда к тебе не подойдет. Я обещаю.

Я подняла на него глаза. В них стояли слезы, но это были не слезы страха. Это были слезы облегчения.

— Ты знал? — спросила я. — Про арест сегодня?

— Я ждал подтверждения телеграфом из столицы, — признался он. — Поэтому поставил охрану. Я боялся, что он попытается сбежать или... сделать то, что сделал. Прости, что не успел раньше. Я должен был быть рядом.

— Ты успел, — я слабо улыбнулась. — Ты успел как раз вовремя.

Дмитрий присел на корточки перед Мишей. Малыш перестал плакать и с любопытством смотрел на дядю в красивом мундире.

— Ну что, Михаил Александрович, — серьезно сказал Дмитрий, протягивая ему руку. — Бой был тяжелым, но мы победили. Ты как, боец?

Миша шмыгнул носом и неуверенно протянул маленькую ладошку в ответ. Дмитрий бережно пожал её.

— Пойдемте, — Дмитрий выпрямился и посмотрел на меня с такой нежностью, от которой у меня перехватило дыхание. — Здесь холодно. Экипаж ждет. Я отвезу вас домой. Теперь там безопасно.

— Домой... — повторила я.

Это слово теперь имело новый смысл. Дом — это не стены пекарни. Дом — это не поместье Волкова, которое было золотой клеткой. Дом — это там, где тебя не предадут. Где тебя ценят не за титул и не за покорность, а за то, кто ты есть.

Я посмотрела на отца Никодима.

— Спасибо вам, отче.

Священник перекрестил нас на прощание.

— Идите с Богом, дети мои. И помните: сила не в кнуте, а в правде. Сегодня правда победила.

Мы вышли из церкви. Буря стихла. Снег все еще падал, но теперь он казался мягким и умиротворяющим, укрывая следы борьбы белым покрывалом. У ворот стоял полицейский экипаж, а карета Волкова сиротливо темнела в стороне — пустая и ненужная, как и его амбиции.

Я вдохнула морозный воздух полной грудью. Впервые за долгое время я дышала свободно. Прошлое, которое преследовало меня в лице Волкова, было заковано в кандалы и отправлялось в тюремную камеру.

А будущее... Будущее держало меня за руку и вело к экипажу, осторожно поддерживая под локоть, чтобы я не поскользнулась на льду.

— Дмитрий, — позвала я, когда мы сели в карету и он укрыл нас меховым пледом.

— Да?

— А что будет с поместьем? С Софьей?

Дмитрий сел напротив, и в полумраке кареты я видела блеск его глаз.

— Имущество опишут за долги и хищения. Графиня Софья, полагаю, вернется к отцу. Брак будет аннулирован или она сама подаст на развод, узнав о каторге. Волков — банкрот во всех смыслах этого слова. Его больше нет в уравнении твоей жизни.

— Значит, мы свободны? — спросила я, все еще не веря до конца.

— Абсолютно, — кивнул он. Затем помолчал секунду и добавил, глядя мне прямо в душу: — И это значит, что теперь я могу официально начать ухаживать за вами, Елена Викторовна, не опасаясь конфликта интересов следствия.

Я рассмеялась. Это был нервный, но искренний смех. Мой "современный" цинизм таял под напором этого благородного человека из девятнадцатого века.

— Я думаю, у вас есть все шансы, господин следователь, — ответила я, переплетая свои пальцы с его. — Но предупреждаю: у меня сложный характер и ребенок. А еще я планирую расширять пекарню и, возможно, открыть сеть.

— Я бы не ожидал меньшего, — улыбнулся Дмитрий. — Сеть пекарен... звучит амбициозно. Мне нравится.

Экипаж тронулся, увозя нас прочь от церкви, от Волкова, от страха. Миша уснул у меня на коленях, сжимая в руке пуговицу от мундира Дмитрия, которую тот незаметно срезал и подарил ему "на удачу".

Битва за будущее была выиграна. Но впереди была целая жизнь. И впервые за два года в этом странном, чужом времени, я чувствовала, что эта жизнь может быть счастливой. Я не просто выжила. Я победила. И я нашла того, с кем готова разделить эту победу.

А Волков... Пусть гниет в своей злобе. История все расставит по местам. В учебниках истории напишут о реформах и войнах, но моя личная история сегодня сделала крутой поворот. И я, Елена Власова, бывшая бизнес-леди, а ныне свободная женщина в Российской Империи, была готова писать следующую главу.

Экипаж мягко качнулся и остановился. За окном, сквозь морозные узоры на стекле, проступали знакомые очертания моей пекарни. Вывеска, которую я заказывала с такой любовью и тщательностью, сейчас была припорошена снегом, но для меня она сияла ярче любого неонового билборда из моего прошлого — из двадцать первого века.

Дмитрий первым вышел из кареты, его сапоги скрипнули по утоптанному снегу. Он подал мне руку — жест, ставший уже привычным, но каждый раз вызывающий во мне странный трепет. В моем времени мужчины редко подавали руки, чтобы помочь выйти из машины, если только это не был протокольный этикет. Здесь же, в девятнадцатом веке, в этом простом движении было столько заботы и надежности, что у меня перехватывало дыхание.

— Осторожно, Елена Викторовна, ступенька обледенела, — тихо произнес он.

Я спустилась, чувствуя твердую опору. Следом Дмитрий бережно принял спящего Мишу из моих рук. Сын даже не пошевелился, лишь уютно причмокнул во сне, доверчиво прижимаясь к широкой груди следователя. Эта картина — высокий, статный мужчина в форме и маленький мальчик на его руках — ударила меня прямо в сердце. Это выглядело так... правильно. Так, как должно было быть всегда, но никогда не было с Волковым.

Мы вошли в дом. Тепло пекарни окутало нас ароматами ванили, остывающего хлеба и корицы. Это был запах безопасности.

Дмитрий прошел в спальню и осторожно уложил Мишу на кровать. Я поправила одеяло, поцеловала сына в теплый лоб и на секунду задержала взгляд на его лице. Он спал спокойно. Никаких кошмаров, никаких погонь. Его мир снова был целым.

Когда мы вернулись в гостиную, Дмитрий не спешил уходить, хотя время было позднее. Он стоял у окна, глядя на пустую улицу, и в его позе чувствовалась усталость, смешанная с облегчением. Он снял перчатки, и я заметила, как подрагивают его пальцы — отголосок напряжения сегодняшнего дня.

— Чай? — предложила я, нарушая тишину.

Он обернулся, и его серьезное лицо смягчилось улыбкой.

— Был бы вам очень признателен.

Пока закипал самовар (я все еще не могла привыкнуть к этому ритуалу, но научилась находить в нем своеобразную медитацию), мы молчали. Это было комфортное молчание двух людей, которые только что прошли через ад и вышли с другой стороны живыми.

Я разлила чай по чашкам, поставила на стол вазочку с сушками — моими фирменными, с маком, рецепт которых я усовершенствовала, добавив немного ванильного экстракта.