— Открывай, поп! — донесся приглушенный толстыми стенами, но узнаваемый голос. Голос, который я когда-то любила. Голос, который шептал мне нежные слова в бархатной темноте спальни поместья. Теперь этот голос звучал как рык зверя. — Я знаю, что девка здесь! Отдай мне моего сына!

Отец Никодим перекрестился, но лицо его осталось суровым и спокойным.

— Это дом Божий, — тихо произнес он. — Здесь нет рабов и господ.

— Он сломает дверь, — сказала я, поднимаясь. Моя паника трансформировалась в холодную, злую решимость. Я бизнес-леди. Я пережила рейдерские захваты, дефолты и предательства партнеров. Я не позволю какому-то феодалу диктовать мне условия. — Степан, у вас есть ордер? Или что-то, что может его остановить?

— У меня приказ, — твердо ответил паренек, вставая перед дверью. — Не пускать. И я не пущу.

Удары в дверь стали яростнее. Казалось, Волков таранит её собственным телом или приказал кучеру использовать что-то тяжелое.

— Ломайте! — ревел Волков снаружи. — Я заплачу за ремонт! Ломайте эту чертову дверь!

— Это безумие, — прошептала я. — Он совсем потерял рассудок.

Еще удар. И еще один. Петли не выдержали. Створка с грохотом распахнулась, впуская внутрь вихрь снега и холода. В проеме стоял Александр Волков.

Он выглядел ужасно. Его роскошная шуба была расстегнута, дорогой шарф сбился, лицо покраснело от гнева и мороза, а в глазах горел тот самый огонь, который когда-то меня притягивал, а теперь вызывал лишь омерзение. За его спиной топтались двое дюжих слуг с ломами в руках.

— Вот вы где, — выдохнул он, шагая в церковь. Снег таял на его сапогах, оставляя грязные лужи на чистом полу притвора. — Думала уйти? От меня?

Степан вскинул винтовку. Руки у парня дрожали, но дуло смотрело прямо в грудь князю.

— Стой! — крикнул городовой. — Ни с места, ваше сиятельство! Это нападение на должностное лицо и нарушение общественного порядка!

Волков даже не взглянул на него. Он смотрел только на меня и на Мишу, который вжался в мои ноги, глядя на «папу» с ужасом.

— Убери свою пугалку, щенок, — бросил Волков, не сбавляя шага. — Ты знаешь, кто я? Я сотру тебя в порошок. Я отправлю тебя в Сибирь гноить каторжников. Прочь с дороги!

— Александр! — мой голос прозвучал неожиданно громко под сводами храма. — Остановись. Ты пугаешь ребенка.

Волков замер. Его взгляд скользнул по мне — оценивающий, хищный, собственнический.

— Ребенка? — он криво усмехнулся. — Моего ребенка, Елена. Моего наследника. Ты, подлая воровка, украла у меня годы его жизни. Ты скрыла его!

— Я спасла его! — крикнула я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Я спасла его от позора, который ты мне предлагал! От роли бастарда при живом отце, который женился на другой ради денег! Ты променял нас на приданое Софьи. А теперь, когда выяснилось, что она пуста, как и твоя казна, ты вспомнил о «крови»?

Слова били его, как пощечины. Я видела, как дергается его лицо. Я попала в точку.

— Молчать! — рявкнул он, делая выпад вперед. — Ты — моя крепостная! Твои документы — фальшивка! Ты принадлежишь мне, как и этот мальчишка! Взять его! — приказал он своим слугам.

Те двинулись вперед, оттесняя перепуганного Степана.

— Не подходите! — закричал отец Никодим, поднимая крест. — Анафеме предам!

Но Волков был уже в том состоянии, когда ни Бог, ни черт ему не указ. Он был загнанным зверем, и Миша был его единственным билетом в будущее, где его не ждет долговая яма.

— Я сказал — взять! — взревел он, и сам бросился ко мне.

Я схватила тяжелый медный подсвечник, готовая ударить. Плевать на последствия. Плевать на этикет. Я убью его, если он тронет сына.

Волков схватил меня за запястье, выкручивая руку. Боль пронзила плечо, подсвечник с грохотом покатился по полу.

— Мама! — закричал Миша.

— Не смей! — я вцепилась свободной рукой ему в лицо, оставляя царапины.

— Ты пойдешь со мной, дрянь, — шипел он мне в лицо, его дыхание пахло коньяком и безумием. — Ты будешь сидеть в подвале, пока не научишься уважать хозяина, а мальчишку мы воспитаем как подобает князю...

И в этот момент время словно остановилось.

Снаружи раздался новый шум. Не стук, не крики, а четкий, ритмичный топот множества ног и резкие команды. В открытый дверной проем ворвался яркий свет нескольких фонарей, ослепляя присутствующих.

— Всем оставаться на местах! Полиция!

Голос был спокойным, властным и холодным, как сталь. Дмитрий.

Волков замер, все еще удерживая мою руку. Он обернулся, щурясь от света.

В церковь вошли люди в форме. Их было много. Они мгновенно окружили слуг Волкова, которые тут же побросали ломы и подняли руки. Степан, воспрянув духом, ткнул дулом винтовки в бок одного из громил.

А в центре, в длинном пальто с поднятым воротником, стоял Дмитрий Воронцов. Он выглядел не просто как следователь. Он выглядел как само возмездие. В его руке была папка с бумагами.

Его взгляд на мгновение встретился с моим. В этих серых глазах я увидела всё: страх за меня, облегчение, что успел, и безграничную ярость, направленную на человека, державшего меня за руку.

— Отпустите женщину, гражданин Волков, — тихо произнес Дмитрий. Но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике.

Александр медленно разжал пальцы. Я отшатнулась, подхватывая Мишу на руки и отступая к алтарю.

Волков выпрямился, пытаясь вернуть себе остатки достоинства. Он поправил сбившийся шарф и высокомерно вздернул подбородок.

— Воронцов? — он усмехнулся, хотя в глазах мелькнула тревога. — Что за маскарад? Вы врываетесь в церковь, мешаете семейным делам... Я буду жаловаться губернатору. Эта женщина — беглая преступница, она похитила моего сына. Я требую арестовать её!

Дмитрий медленно подошел ближе. Он не смотрел на Волкова как на князя. Он смотрел на него как энтомолог на жука, которого сейчас приколет булавкой к картонке.

— Очная ставка, Александр Николаевич, — произнес Дмитрий, раскрывая папку. — Прямо здесь и сейчас. Чтобы у Бога не было вопросов, почему мы арестовываем дворянина в его доме.

— Арестовываете? Меня?! — Волков рассмеялся, но смех вышел нервным. — Ты с ума сошел, ищейка? У тебя нет полномочий!

— У меня есть ордер, подписанный лично прокурором и одобренный канцелярией Его Императорского Величества, — Дмитрий достал лист гербовой бумаги и продемонстрировал его Волкову. — Вы обвиняетесь не в семейных дрязгах, князь. Вы обвиняетесь в хищении государственных средств в особо крупных размерах, подлоге документов и поставке гнилого зерна для нужд армии.

Тишина в церкви стала оглушительной. Даже свечи, казалось, перестали трещать.

Лицо Волкова посерело.

— Это... это клевета, — прохрипел он. — Это козни врагов. Я честный человек!

— Честный? — Дмитрий достал из папки еще один документ. Я узнала его. Это была копия накладной, которую я помогла расшифровать, сидя ночами над бумагами в кабинете Дмитрия. — Вот накладные за прошлый месяц. По документам вы поставили в гарнизон три тысячи пудов отборной пшеницы. По факту — полторы тысячи пудов смеси с опилками и плесенью. Разница в сумме осела на счетах подставной конторы в Одессе, которая, как мы выяснили сегодня утром, принадлежит вашему управляющему. А тот, будучи допрошенным час назад, с радостью сдал вас, чтобы скостить себе срок.

Волков пошатнулся. Он бросил быстрый взгляд на меня. В его глазах читалось непонимание: как? Откуда?

— Елена Викторовна очень помогла следствию, — словно прочитав его мысли, сказал Дмитрий, кивнув в мою сторону. — Её знания бухгалтерии и ваша неосмотрительность, когда вы держали её в своем доме, сыграли злую шутку. Она видела эти книги. Она поняла схему. И она дала показания.

— Ты... — Волков посмотрел на меня с такой ненавистью, что, если бы взгляды могли убивать, я бы упала замертво. — Змея! Я пригрел тебя, а ты...

— Ты не пригрел меня, Александр, — ответила я, и мой голос был твердым. — Ты пытался меня использовать. Сначала как игрушку, потом как инкубатор. Ты думал, что я глупая крестьянка Арина. Но ты забыл, что даже у крепостной есть душа и ум. Ты проиграл не мне. Ты проиграл своей жадности.