— Здравствуй, хозяюшка, — протянул он елейно. — Вот, мучицу привез. Только уж не обессудь, нынче мешок на полтинник дороже будет. Неурожай, сами понимаете...

— Неурожай, говоришь? — я подошла к телеге, развязала один мешок, зачерпнула горсть муки, растерла между пальцами. — Странно. В губернских ведомостях писали, что озимые в этом году удались на славу. А вот эта мука, Ерофей Кузьмич... — я стряхнула белую пыль. — Это второй сорт, смешанный с высшим. Ты меня за дуру держишь? Клейковины мало, цвет сероват. Ты решил на мне сэкономить, да еще и цену задрать?

Мужик поперхнулся, его лицо пошло красными пятнами.

— Да как ты... Да я... Бабам в таких делах разумения нет!

— Значит так, — мой голос стал тихим, но в нем зазвенела сталь, от которой мои подчиненные в прошлой жизни бледнели. — Либо ты сейчас сгружаешь эту муку по цене второго сорта — а это на двадцать копеек дешевле моей обычной закупки, — в качестве компенсации за попытку обмана. Либо разворачиваешь свою клячу и уезжаешь. Но учти: я сегодня же напишу письмо в гильдию пекарей и расскажу всем, что Ерофей Кузьмич мешает муку с отрубями и выдает за крупчатку. Ты потеряешь половину города.

Он смотрел на меня, открыв рот. Он видел перед собой молодую женщину в простом платье и чепце, но слышал голос, привыкший повелевать. В его глазах страх боролся с жадностью. Страх победил.

— Ладно... — буркнул он, отводя взгляд. — Чего ты сразу... Попутал бес. Сгружу. По старой цене.

— По цене второго сорта, — жестко поправила я. — За моральный ущерб. Или уезжай.

Он крякнул, сплюнул на землю, но махнул рукой грузчикам. Я победила. Снова.

Когда я вернулась в пекарню, сердце билось ровно. Адреналин от схватки был привычным топливом. Я поднялась наверх, чтобы проверить Мишу. Он уже проснулся и стоял в кроватке, держась за бортик.

— Ма-ма! — радостно взвизгнул он, протягивая ко мне руки.

Я подхватила его, прижимая к груди. Теплый, пахнущий молоком и сном комочек. Мой сын. Мой якорь в этом чужом мире. Я зарылась лицом в его мягкие волосики. Темные, как у отца. И глаза... эти пронзительно-синие глаза, которые смотрели на меня с такой доверчивостью. Глаза Александра Волкова.

Каждый раз, глядя на сына, я испытывала сложную гамму чувств. Безграничную любовь к ребенку и глухую, ноющую боль от предательства того, кто дал ему жизнь.

Я помнила тот день в библиотеке. Каждое слово. «Содержанка». «Домик в глуши». «Брак по расчету». Волков, этот «хозяин жизни», оказался трусом, продавшим наши чувства за приданое графини Софьи. Он думал, что я, безродная крестьянка (как он считал), буду рада крохам с барского стола. Он не знал, что внутри Арины живет Елена Власова, которая никогда не позволит вытирать о себя ноги.

— Ты никогда не будешь ни в чем нуждаться, Мишка, — прошептала я ему, целуя в лоб. — И тебе не нужен отец, который нас предал. Мы сами со всем справимся.

Передав проснувшегося сына няньке — пожилой женщине Марфе, которую я наняла пару месяцев назад, — я вернулась к работе. Пекарня открывалась в семь.

К восьми утра в «Лакомом кусочке» было не протолкнуться. Звякал колокольчик над дверью, впуская осеннюю прохладу и новых посетителей. Я стояла за прилавком сама — мне нравилось общаться с клиентами, изучать их вкусы, собирать информацию. Это был мой «полевой маркетинг».

— Арина Родионовна, голубушка, мне как обычно! — в пекарню вплыла полная дама в бархатной накидке, жена местного нотариуса. — Ваши булочки — это погибель для моей талии, но спасение для души!

— Для вас, Аглая Степановна, всегда самые свежие, — улыбнулась я своей «профессиональной» улыбкой, ловко упаковывая горячие сдобы. — Как поживаете?

— Ох, да что я... Весь город гудит! — она понизила голос, наклоняясь ко мне через прилавок. Сплетни были главной валютой в этом городе, и я научилась слушать их внимательно. — Слышали про Волкова?

Мои руки на секунду замерли, завязывая бечевку на пакете. Сердце пропустило удар, но лицо осталось непроницаемым. Годы тренировок.

— Нет, не слышала. У меня мало времени на светские новости, — равнодушно ответила я, протягивая пакет. — А что с князем?

— Беда, говорят! — охотно продолжила Аглая Степановна, довольная, что нашла свежие уши. — Дела в имении совсем плохи. Говорят, приданое графини Софьи оказалось... как бы это сказать... сильно преувеличенным. Долги старые, долги новые. А сама графиня! Говорят, характер у нее — не дай Бог. Истерики закатывает, посуду бьет, слуг тиранит. Сбегают от них люди. А сам князь...

Она сделала театральную паузу. Я почувствовала, как внутри все сжалось. Мне должно быть все равно. Он сделал свой выбор. Он получил то, что хотел — деньги и титулованную жену.

— ...сам князь, говорят, почернел лицом. Пьет, сказывают. И в городе его видят часто, в игорном доме. Проигрывается в пух и прах.

— Какая жалость, — сухо произнесла я, принимая монеты. — С вас сорок копеек, Аглая Степановна.

— Да уж, наказал его Господь, — вздохнула она, не замечая моего холода. — А ведь какой мужчина был! Красавец, орел! А теперь... Ну, побегу я. Спасибо, душенька!

Когда дверь за ней закрылась, я тяжело оперлась о прилавок. Злорадство? Да, где-то в глубине души я чувствовала мрачное удовлетворение. Карма существует, даже в девятнадцатом веке. Он променял любовь на золото, а получил черепки.

Но вместе с злорадством пришла и горечь. Я вспомнила его руки, его шепот, ту ночь, когда казалось, что мы одни во вселенной. Как он мог так низко пасть? Неужели тот сильный, властный мужчина, которого я полюбила, был всего лишь иллюзией? Маской, за которой скрывался слабый игрок?

— Арина Родионовна, там тесто на круассаны слоить пора! — крикнула Дуняша из кухни.

Я тряхнула головой, прогоняя наваждение. Волков — это прошлое. Отрезанный ломоть. У меня есть настоящее: эта пекарня, мой сын, моя независимость. Я больше не та наивная девочка, которая смотрела ему в рот. Я — хозяйка своей судьбы.

День закрутился в привычном ритме. Заказы, поставки, расчеты. В обед я села проверять гроссбух. Цифры успокаивали. Прибыль росла стабильно — на пятнадцать процентов в месяц. Я уже присматривала помещение побольше в центре, ближе к гимназии. Мальчишки-гимназисты обожали мои слойки с ветчиной и сыром — еще одно мое нововведение.

В дверь постучали. Не так, как стучат клиенты — уверенно, но вежливо.

— Войдите! — крикнула я, не отрываясь от книги.

На пороге стоял мужчина. Высокий, в строгом, но небогатом сюртуке. У него было открытое, умное лицо, очки в тонкой оправе и спокойные, внимательные серые глаза. Он был совсем не похож на местных купцов или развязных офицеров. От него веяло надежностью и законом.

— Добрый день, — произнес он приятным баритоном. — Позвольте представиться. Дмитрий Алексеевич Воронцов, старший следователь губернии.

Я невольно напряглась. Следователь? Зачем я ему? Неужели Волков что-то узнал? Или проблемы с документами? Я ведь жила по поддельным бумагам мещанки, которые купила за большие деньги.

— Добрый день, — я закрыла гроссбух и встала, скрестив руки на груди. Защитная поза. — Чем обязана чести, Дмитрий Алексеевич? Вы по поводу качества выпечки? Уверяю вас, у нас все свежее.

Он улыбнулся, и эта улыбка удивительным образом преобразила его строгое лицо, сделав его моложе и мягче.

— О, насчет качества я наслышан. Весь полицейский участок только и говорит о ваших булочках с корицей. Но я здесь по другому делу. Не пугайтесь, Арина Родионовна.

Он подошел ближе, сняв шляпу.

— Я расследую дело о крупных махинациях с поставками зерна в губернию. Нити ведут к нескольким крупным поместьям. Мне известно, что вы некоторое время служили в имении князя Волкова, помогали экономке и имели доступ к хозяйственным книгам.

Упоминание фамилии Волкова заставило меня внутренне вздрогнуть, но внешне я осталась спокойна.

— Это было давно, — холодно ответила я. — И я была всего лишь служанкой. Что я могу знать о махинациях?