— И что за бизнес?

— Бетонный завод.

— Оу. Неожиданно.

Я, конечно, понимала, что человек он небедный, судя по квартире и машине, которую я видела, но не думала, что бизнес у него настолько серьезный. Рома и рядом не стоял с Любимовым, но когда я думаю о бывшем муже, сразу же пресекаю эти мысли.

— Ты чем занимаешься? Рисуешь?

Миша улыбается, наконец, когда переводит тему на меня, и я отчетливо осознаю, что о себе он и правда говорить не любит. Даже взгляд его сейчас меняется.

— Рисую? Да, иногда.

Пожимаю плечами, чувствуя ностальгию.

— Ты всё детство говорила, что станешь художницей. Выходит, мечта сбылась?

— Мечта?

Я впервые задумываюсь о том, как прожила свою жизнь. Нет, и раньше думала об этом, особенно в свете развода, но впервые за много лет на моем пути встречается человек, который еще помнит мои подростковые мечты. Ведь я и сама о них забыла. За бытом, за домом, за замужеством…

— Ты знаешь, наверное, нет. Не сбылась, — качаю я головой, старательно не думая о том, что в моем голосе даже мне слышится горечь.

— Жаль. Я надеялся, что хотя бы твоя мечта сбылась.

Улыбка у Миши становится какой-то кривой, глаза его темнеют, словно надвигающееся грозовое облако, а у меня по коже бегут мурашки.

— Как-то не сложилось, — пожимаю я плечами. — Но иногда я и правда рисую. Какое-то время руководила картинной галереей, так что можно сказать, что к мечте своей я была близка.

На душе поселяется тоска, ведь он заставляет меня вспомнить о том, чего я когда-то хотела сильнее всего, но достичь не сумела.

— Ты не выглядишь счастливой, — замечает Миша.

От его взгляда мне немного не по себе, и я отвожу глаза в сторону. Боюсь, как бы не расплакаться от избытка чувств. Но я пообещала себе, что не буду себя жалеть, так что быстро беру себя в руки. Нет никакого смысла заниматься самобичеванием.

— Я как сапожник без сапог. Когда становишься старше, взрослеешь и быстро понимаешь, что не всем мечтам суждено сбыться.

— Отнюдь. Некоторые не так недостижимы, как тебе кажется.

Голос его звучит чуть ниже, с хрипотцой, от которой меня пробирает дрожь.

— Нам пятьдесят, Миш.

Улыбка у меня явно выходит вялой.

— Не сто же. Старой я тебя совсем не считаю.

Он оглядывает меня сверху вниз, и меня окатывает волной жара. Забытое чувство, которое вызывает легкую взволнованность.

— Ты мне льстишь.

Это всё, что я могу из себя выдавить. Отвожу взгляд, чувствуя себя странно, дергаю ворот и в этот момент слышу звук таймера в духовке.

— Видимо, готово, — киваю и подрываюсь с места, чтобы расставить тарелки.

Миша не суетится, в отличие от меня, надевает перчатки и спокойно достает из духовки противень. Знакомый аромат рыбы снова возвращает меня в детство, ведь наш сосед, отец Миши, был заядлым рыбаком, и мы с родителями частенько у них в гостях ели рыбу.

— Позову Олю.

Я ретируюсь, пока Миша хозяйничает, а сама пытаюсь понять, что со мной не так. И отчего такая реакция на его слова? Неужели моя детская влюбленность в него дает о себе знать?

Глубоко дышу, чтобы привести дыхание в норму. Не хватало еще, чтобы он понял, какие чувства во мне вызывает одним своим присутствием.

Не сглупила ли я, согласившись придти к нему в гости? Это ведь его территория, которая пропиталась его духом.

Вот только уйти сейчас выше моих сил, да и он может как-то неправильно меня понять. Хлопаю себя по щекам, остановившись на полпути в коридоре, чтобы остудить щеки и прекратить себя накручивать.

Немного помогает, но я всё равно понимаю, что как только вернусь на кухню и посмотрю на Любимова, всё вернется на круги своя.

— Оленька, идем кушать, — вхожу я в гостиную, но девочку не вижу.

Вспоминаю вдруг, что ее давно не слышно, и напрягаюсь, но когда огибаю диван, облегченно вздыхаю. Она лежит на диване, раскинувшись на спине, и сладко спит. Укрыв ее пледом, возвращаюсь на кухню, где Миша заканчивает с рыбой.

— Оля уснула, я не стала ее будить. Наверное, устала.

— Чувствую, ночью будет тыгыдык, — ухмыляется Миша.

— Она же не кошка, — качаю я головой, а сама тянусь за чайником, так как привыкла хозяйничать.

Но Любимов сразу пресекает мои попытки и усаживает меня за стол.

— Не вздумай ничего делать, Поля. Ты сегодня моя гостья, так что позволь за тобой поухаживать.

— Да мне несложно, Миш, правда, я…

— Цыц, женщина. Мой дом — мои правила.

Он говорит вроде бы строго, но глаза при этом улыбаются. Я неловко киваю, скрещиваю пальцы, не зная, куда их деть. Не привыкла я, чтобы за мной вот так ухаживали. Ведь это я всю жизнь была той, кто крутился на кухне и накрывал на стол, пытаясь угодить своей семье. Мужу. Детям. Внукам.

А тут всё происходит наоборот. Любимов не дает мне даже встать и просто налить чай, хотя в этом и правда нет ничего сложного.

— С подчиненными ты такой же строгий? Никогда не могла тебя таким представить. Раньше ты был… другим.

— Хилым слабаком? — хмыкает Миша, наливает нам обоим чай и усаживается напротив.

Передник давно висит на спинке стула, а сам Миша выглядит мужественно, хоть мне всегда и казалось, что работа на кухне совсем не для мужчин. Он же наоборот выглядит здесь гармонично и брутально, у меня аж голова кружится, хотя это скорее от голода.

— Ты к себе несправедлив. Не такой уж ты был и хилый.

— Еще скажи, что не очкарик.

Миша улыбается, явно не злится, вспоминая о прошлом.

— Кстати, о зрении. Ты стал носить линзы? Помню тебя в очках, неудивительно, что не узнала тебя сразу.

— Лазерную коррекцию сделал.

Он прищуривается, и перед глазами сразу возникает картина прошлого. Он так часто делал по молодости, стоило ему снять очки.

— И стал качаться, — бормочу, опустив взгляд на его фактурные плечи, обтянутые футболкой.

В его возрасте у мужчин обычно пузо и второй подбородок, или же они выглядят, как ссохшийся урюк, а вот в случае с Мишей таких кардинальных изменений не происходит.

Он выглядит подтянутым и бодрым, словно ему не пятьдесят, а сорок.

— Спорт, правильное питание. В армии у меня закалился характер, и оттуда я вернулся совсем другим человеком. Что мы обо мне да обо мне, ты мне лучше скажи, чем сейчас занимаешься? Ты сказала, что управляла галереей. Я так понимаю, это в прошлом?

Морщусь. Едва сдерживаюсь, чтобы не дернуть плечом.

— Эта галерея была открыта моим бывшим мужем. Стоило мне заикнуться о разводе, как он быстро перекрыл мне кислород. Сам понимаешь, после такого желание заниматься галереей отпало. Так что к пятидесяти годам я ничего не достигла.

Последнее говорю с горечью, ведь ее и чувствую. Она даже вяжет на языке.

— Не принижай себя, Полин, — качает головой Миша. — Уверен, ты превосходная мать. И женой наверняка была отличной.

Нервно ухмыляюсь, перебираю пальцами ткань скатерти. Заметив это, сжимаю ладонь в кулаки. Сама не замечаю, как делаю это, когда нервничаю.

— В любом случае, статус жены в прошлом, и я об этом не жалею. А что касается будущего, не знаю, может, буду искать себя.

Я и сама давно подумываю о том, что мне надо начинать жизнь с чистого листа, но время идет, а я неуверенно топчусь на месте. Не так-то это всё оказалось просто, как я думала прежде.

— У тебя всё получится, Полина. Подумай о том, чтобы осуществить свою мечту, раз представилась такая возможность.

— Снова начать рисовать? Уже как-то поздно. Вокруг полно талантливых художников и без меня.

— Делай то, что тебе нравится, и тогда твоя жизнь будет счастливой. Так ты мне говорила лет тридцать назад, помнишь?

Миша дергает уголком губ, а я застываю. Уже и забыла, что когда-то и правда говорила ему нечто подобное.

— Теперь вспомнила, — выдыхаю я, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Наши взгляды с Любимовым встречаются, и на этот раз я свой не отвожу. Его слова вдруг вселяют в меня надежду. Словно он дает мне то, чего мне так сильно не хватало. Крылья, которые я сама когда-то себе обрезала.