— А вы сами-то чего хотите, Полина? — проницательно интересуется у меня Ждана и попадает своим вопросом в больную точку.

В ее взгляде нет жалости, и я отчаянно надеюсь, что она не знает, кем все эти годы была для моего мужа Малявина, биологическая мать Артема.

— Я хочу, чтобы мой ребенок избежал страданий, — вздыхаю я и произношу заветное желание, которым грезит любая мать. — А вы что думаете? У вас, наверное, тоже с мужем был разговор на эту тему?

— Мы с Веней считаем, что дети должны знать правду. Одна ложь порождает другую, и этот порочный круг становится бесконечным. Так что мы еще в детстве не стали ничего от Артема скрывать.

— А его мать? Как вы решились на то, чтобы позволить им общаться?

Этот вопрос интересует меня даже больше, чем остальные. Иногда я даже задумываюсь о том, что было бы, не будь Малявина любовницей Ромы. Как бы я отнеслась тогда к мысли, что она будет общаться с Верой, как ее родная тетя. Но ответа на этот вопрос не нахожу, так как меня сразу начинает переполнять гнев.

— Не сразу. Поначалу мы представили ее, как дальнюю родственницу, и нас всех это устраивало. Но когда Артему исполнилось пятнадцать, где-то в этом возрасте он сам обо всем догадался. Они ведь даже похожи, если приглядеться.

— И как он отреагировал? — с интересом спрашиваю я.

— Как подросток, — вздыхает Ждана и пожимает плечами. — Злился, бунтовал, а со временем успокоился. Он и раньше-то с Ириной не особо охотно контактировал, а как узнал, что она его мать, которая в детдом сдала, так сквозь зубы до сих пор и общается.

— А к вам? Как он к вам относится?

Я жду ответа, затаив дыхание. Конечно, не сомневаюсь в том, что Ира любит нас, своих родителей, но всё равно мне боязно, что эта Ира может поселиться в ее сердце со временем и занять мое место. Место матери.

— Так же, как и раньше. Мы его любим, и он нас любит, — улыбается тепло Ждана, и ее глаза сияют любовью.

У меня щемит в груди, когда я перевожу взгляд на восхищенную Веру, которая рассматривает в другом конце помещения какую-то фигурку.

— Дело ваше, Полина, мы лезть в ваше решение не будем. Вера — ваша дочь, и вам решать, что вы ей расскажете, а что нет, но позвольте дать вам совет. За правду она будет вам благодарна, а за ложь, если она вскроется, может всерьез обидеться. И чем дольше эта ложь и сильнее последствия, тем глубже будет обида. А может родиться и ненависть.

— Она любит Артема, — с горечью произношу я.

— И он ее, но уже как сестру, — добавляет Ждана. — У них ничего не было, и хвала небесам за это, ведь сейчас есть возможность перевести их отношения в братско-сестринские, но вам решать, что вы скажете дочери. Со своей стороны… давайте просто поужинаем спокойно, а уж потом, если вдруг вы захотите всё скрыть и прекратить общение, Артем мягко расстанется с Верой, и всё закончится.

Я задумываюсь над словами Жданы и маюсь, не зная, как поступить, так что когда мы возвращаемся к мужчинам из мастерской Артема, плетусь сзади. Почти не вслушиваюсь в разговор Жданы и Веры, которая с интересом слушает о детских проказах Артема, и в гостиную вхожу последняя. Так что не сразу понимаю, почему там стоит гробовая тишина.

— Артем, кто это? — раздается дрожащий голос Веры, и я поднимаю взгляд, подмечая и хмурое лицо Романа, и обеспокоенное Вениамина.

А затем перевожу взгляд на сына Дороховых, который держит за талию какую-то миловидную брюнетку своего возраста.

— Познакомьтесь, моя невеста Лола, — отвечает Артем, выглядя при этом мрачным, и я прикусываю губу, услышав вздох дочери.

Черт. Дело принимает плохой оборот.

— Вер, выходи, — уже который раз пытаюсь я вытурить дочь из туалета.

Слышу ее приглушенные рыдания, которые она пытается скрыть от меня, но я стою вплотную к двери, так что ее старания напрасны.

Сердце в груди ноет, стянутое обручем, и я снова касаюсь дверной ручки, раздумывая, не сходить ли за ножом, чтобы вскрыть эту чертову дверь.

Совесть не позволяет.

У нас в доме с самого начала правило уважать чужое личное пространство. Стучать в закрытую дверь чужой комнаты или кабинета мужа. Не входить в ванную, когда там кто-то есть. Даже если дверь открыта.

Я с детства учила детей, что никто не имеет права нарушать их личную зону комфорта, особенно посторонние. Потому и мужа заставляла считаться с ними, хоть он и делал это со скрипом.

Так что даже когда в подростковом возрасте Платона у них были конфликты, Рома никогда не вламывался к сыну в комнату, если он там запирался. Как и я к девочкам.

Желания нарушить это правило у меня никогда не возникало.

До сегодняшнего дня.

— Надо дверь выламывать, — мрачно говорит возникший рядом Роман.

— Ты с ума сошел? Ничего выламывать мы не будем! — шиплю я на него как можно тише, чтобы дочь не услышала.

Ее и так невозможно успокоить, не хватало еще, чтобы ее истерика усилилась троекратно. Рома по этой части тот еще мастак.

— Предлагаешь этот вой до утра слушать?

— Я, конечно, знала, что ты бездушный, но не думала, что до такой степени! Наша дочь страдает, а тебе лишь бы самому не страдать ночью?

— Я не это имел в виду, — цедит муж сквозь зубы и переводит хмурый взгляд на дверь туалета. — Неизвестно, что она с собой сотворить может одна, а так будет на виду.

От слов мужа внутри всё холодеет, и я сжимаю ладони в кулаки, не понимая, что сейчас поставить в приоритет.

К счастью, выбор мне делать не приходится.

В этот момент дверь туалета резко открывается, и перед нами предстает заплаканная Вера. Ее лицо отекшее, раскрасневшееся, глаза мечут молнии, а сама она выглядит такой злой, будто готова совершить какую-то глупость.

Когда Артем представил свою новую невесту, никакого ужина не вышло. Вера сбежала, и мы с Ромой ушли следом. Благо, что муж не полез в драку, ведь этого я боялась больше всего.

— Давай поговорим, Верунь, — пытаюсь я схватить дочь за руку, но она отталкивает меня и идет, как таран, к выходу.

— Ты куда? — снова спрашиваю я, беспомощно разглядывая, как она рваными движениями пытается натянуть на себя ветровку. Не с первого раза попадает в рукав, мне кажется, я даже слышу треск, но она не обращает на это внимания.

— К Дороховым! — выплевывает Вера и задирает подбородок, с вызовом глядя на отца.

Рома прищуривается, но пока молчит, а вот я перевожу взгляды с мужа на дочь и обратно и злюсь, понимая, что ситуация выходит из-под контроля.

— И что ты там забыла, родная?

Голос Ромы звучит уж слишком вкрадчиво и иронично. Он вряд ли отпустит Веру во вражеский дом, и в этот раз я с ним солидарна.

— Гордость свою забыла, — выпаливает Вера и толкает дверь, но она не поддается. Рома запер ее на ключ сверху и снизу, так что ее попытки выйти безуспешны.

— Вер, оставайся дома, не нужно туда возвращаться, — шепчу я, а у самой сердце колотится с такой силой, что будто ребра ломает. — Всё забудется, всё будет… хорошо.

Сгорбленная фигура дочери никак не дает мне покоя. Как и слова Жданы Дороховой.

— Ничего хорошо не будет! — истерит Вера и размазывает по щекам слезы. — Я даже двух слов связать не смогла! Выглядела, как дура набитая, а он… а он…

Она едва не захлебывается в собственных слезах и позволяет мне притянуть ее к себе и обнять так сильно, насколько я могу. Я глажу ее по спине и пытаюсь успокоить, и она вся растекается на мне, словно желе. И не сказать, что меня это радует.

Все последующие дни Вера снова живет у нас, но практически не выходит из своей комнаты. Мало что ест, и это меня всё сильнее пугает. Роман ходит злой, пропадает чаще на работе, и вопрос, как избегать близости, отпадает сам собой.

Мое сердце кровоточит всё сильнее, и чем больше дней я вижу дочь такой потерянной и без аппетита, тем неувереннее становлюсь в своих попытках оградить ее от настоящей правды.

— Вер, нам нужно поговорить, — сдаюсь я в итоге под натиском собственного чувства вины и присаживаюсь на кровать, где дочка лежит уже в привычной позе эмбриона и ни на что не реагирует.