Я стою как пришибленная и хватаю жадно ртом воздух, не в силах что-либо сказать.

И дело не в предательстве мужа, а в том, что он привел в нашу жизнь ту, что способна разрушить всю нашу семью.

Сделать то, что хуже любой измены.

Вбить клин между мамой и дочерью.

Всю жизнь это был мой самый большой страх.

Что Вера узнает, что мы с Ромой не ее биологические родители.

Что возненавидит нас за то, что мы столько лет скрывали от нее правду.

Почти двадцать лет назад, когда она только-только родилась, ее мать погибла в родах, а отец по дороге в больницу попал в аварию. Всеми правдами и неправдами мы удочерили ее, дочку наших друзей, и никому об этом не сказали.

В тот период я как раз набрала лишние килограммы, так что старшие дети, которым было восемь и пять соответственно, поверили, что я была беременна и подарила им сестричку.

Мне казалось, что прошлое никогда больше не всплывет и останется похороненным, но моим надеждам не суждено сбыться.

— Как ты мог предать семью, Рома? — шепчу я, выдавливая из себя слова, и касаюсь руками грудной клетки. Внутри всё дрожит и ноет, тяжело дышать, но я стараюсь изо всех сил не осесть на пол.

Касаюсь спиной стены, так как ноги дрожат, а ближайший стул у ног Ирины, к которой я и на пушечный выстрел не подойду.

— Я не услышал твоего ответа, Полина, — цедит муж раздраженно и насилу встает, не обращая внимания на перебинтованную ногу и то, что он в одних трусах. На бинтах расплывается алое пятно, но никому до этого сейчас нет дела.

— Как ты мог раскрыть нашу тайну любовнице, Ром? — выдыхаю я еле как, хотя легкие сводит, казалось, от боли, а горло режет наждачкой. — Это ведь был только наш секрет. Сокровенный…

Мне кажется, даже измену я приняла не так болезненно, как то, что он поделился с Малявиной тем, что Вера — дочь наших давних друзей.

— Хватит устраивать представление, актриса погорелого театра! — рявкает муж и натягивает с усилием на себя брюки. — У меня к тебе встречный вопрос. Как ты могла недоглядеть дочь и позволить ей связаться с этим непутевым отребьем Дороховых?! Это противоестественно!

Он рычит, едва сдерживая себя, даже вена на лбу вздулась.

Я хмурюсь, а затем вдруг вспоминаю, что Рома упоминал старшего Дорохова. Кажется, когда-то в молодости они были друзьями, а затем стали чуть ли не врагами. Подробностей я так и не знаю, но никогда не думала, что у мужа до сих пор такая сильная к нему неприязнь.

— Крепкая у тебя семья, Ром, как я погляжу, — ядовитым тоном вклинивается в разговор молчавшая Малявина и кривит презрительно ярко накрашенные алой помадой губы. — Стоило спичку кинуть, как целый пожар разгорелся.

Она издевается и при этом получает удовольствие из-за разлада между нами.

Я сжимаю зубы, но ничего не могу поделать.

Наш брак разваливается на части прямо на ее глазах, и она готова станцевать ламбаду на костях некогда супружеского союза Верхоланцевых.

— В общем, некогда мне тут ваши истерики выслушивать, меня пациенты ждут, — фыркает она снова, пока Рома тяжело дышит, оседая обратно от слабости на кушетку.

Малявина переводит взгляд на меня и ухмыляется, отчего у меня всё внутри ухает вниз.

— Раз муж не спешит тебе правду рассказать, то я с удовольствием ткну тебя носом в твою слепоту. Артех Дорохов — единокровный брат Верочки, тут я не соврала.

— Закрой рот! — рычит Рома, но голос его на этот раз звучит скорее устало, чем зло.

Он в отчаянии проводит пятерней по волосам, но остановить Ирину уже не может.

— Вера ведь родилась в законном браке, а вот Артемчику не так повезло, — цокает она. — Ты ведь помнишь их отца? Пашку Севастьянова. Он был тот еще гуляка без особых моральных принципов, на младшую сестру своей жены полез, с первого полового акта ей ребенка заделал. К тому моменту, как Артем родился, вы уже Веру удочерили, а оставшаяся одна, только закончившая медицинский, девчонка, как родила, продала своего сына богатой бездетной семье. Дороховым.

— Ты знаешь мать Артема? Вы вместе учились? Поэтому так хорошо осведомлена? — спрашиваю я с затаенной надеждой, но у меня нехорошие предчувствия.

Малявина издевательски смеется, не оставляя никаких сомнений, что мои предположения ошибочны.

— Неужели Ромчик не рассказал тебе, как мы познакомились? — протягивает она и проводит острыми ноготками по плечу моего мужа.

Он дергается, едва не заваливаясь на спину из-за боли в бедре, а она только смеется, чувствуя превосходство.

— Пятнадцать лет назад, когда я еще не знала Рому, я пришла к тебе домой, Полина. Хотела поговорить именно с тобой, как женщина с женщиной. Исправить ошибки прошлого. Но, как назло для тебя, дома в тот день был наш Ромчик. Для меня всё сложилось удачно.

Напрягаюсь, ощущая, как в горле встает ком, а тело знобит не то от сквозняка, не то от неприятной горечи, которой пропитан голос Ирины.

— О чем ты хотела со мной поговорить?

Ответ на этот вопрос в этот момент интересует меня больше всего.

— Та самая девчонка — это я, Полина, — цинично скалится Ирина. — Артем — мой сын, а Вера… моя племянница.

После того неприятного разговора в больнице проходит четыре дня, а я до сих пор не переварила новость и не приняла нужное решение.

Страх удушливой волной заставляет меня оттягивать неизбежный момент и надеяться, что всё само собой рассосется.

Вот только чуда не произойдет.

Вера не станет моей биологической дочерью.

Ирина Малявина не перестанет быть ее родной тетей.

В их жилах течет одна кровь, и я до трясучки боюсь, что, когда правда всплывет, Вера потянется к этой женщине, захочет узнать ее поближе.

Возненавидит меня и оттолкнет. А Роман этим воспользуется, обставит всё так, что я в итоге окажусь козлом отпущения.

— У тебя есть неделя на подумать, Полина, — говорит он мне напоследок, когда я ухожу из больницы. — Либо мы вдвоем, как одна семья, идем к Дороховым и даем им понять, что никакой свадьбы между нашими детьми быть не может… Либо мы разводимся, и тогда Вера узнает правду от самой Ирины. Отец у Веры один, а вот мать… может появиться и новая.

Намек на то, что после развода Рома найдет, где утешиться, повисает между нами на все эти дни, так что я никак не могу выкинуть его слова из головы.

Вот только время идет, а работу никто не отменял.

— Полина Матвеевна, мне не удалось связаться с фондом, а в банке разводят руками, ни о каком транше не знают. На счетах пусто, сотрудникам нечем зарплату в следующем месяце выплачивать.

Ко мне подходит Виолетта, моя правая рука в галерее.

Я поднимаю на нее взгляд, но ее лицо размывается, как будто я смотрю сквозь мутное стекло. Голова гудит от перенапряжения, а в желудке неприятно тянет от постоянного стресса.

В последние дни моя жизнь рушится, и я цепляюсь за выступы, пытаясь удержаться на вершине, но проблемы возникают роем и наваливаются раз за разом, не позволяя мне сделать и глотка свежего воздуха.

Сжимаю пальцами переносицу, пытаясь унять тупую боль. Даже обезболивающие уже не помогают.

— Неужели на резервных счетах тоже пусто?

— Всю имеющуюся выручку мы потратили на выплату налогов и закупку новых картин для июньской выставки. Если не будет притока денег в ближайшие дни, или мы не продадим новые картины, придется…

Она запинается, но ей нет нужды договаривать.

Придется закрываться.

Либо временно.

Либо навсегда.

Но в таком случае наработанной годами репутации конец. Ни один художник не станет больше сотрудничать с галереей, которая мало того, что задерживает выплаты после продаж их картин, так еще и не сможет дать гарантий обещанной поддержки раскрутки.

Всё под угрозой.

Несколько раз по привычке порываюсь позвонить Роману, но грубо одергиваю себя, напоминая, что не дам ему очередной рычаг давления на меня.

— Полина Матвеевна? — вкрадчиво не в первый раз зовет меня Виолетта.