Нутром чувствую, что в доме я уже не одна.

Не знаю, как это работает, но я всегда ощущаю, когда муж находится недалеко. Будто все мои рецепторы настроены конкретно на него. Так что когда я спускаюсь вниз и застаю Рому за столом, даже не пытаюсь изобразить удивление.

Под его пристальным пытливым взглядом присаживаюсь напротив и скрещиваю пальцы рук на столе, чтобы они не дрожали, выдавая мою внутреннюю тревогу.

Впрочем, он, словно зверь, чует мое состояние и сразу хмурится, вызывая у меня еще больше переживаний.

— Ты ведь собираешься быть хорошей девочкой, По-ли-на? — протягивает он мое имя и прищуривается, каким-то острым взглядом осматривая мое лицо. Пытается взять в плен мои глаза, чтобы прочитать мои мысли, но я старательно смотрю ему между бровей, чтобы он не догадался о моих целях и помыслах.

— Я уже лет как тридцать не девочка, Рома, тебе ли этого не знать.

Не удержавшись, я хмыкаю, как в старые добрые времена, и он неожиданно расслабляется, откидываясь на спинку стула. Словно ему все эти дни не хватало наших пикировок и моих острых фраз.

Вот только это играет со мной злую шутку. Я не сдерживаюсь и цежу сквозь зубы:

— А хорошая ли? Может, и зря. Видимо, тебе нравятся плохие, раз ты свои причиндалы в чужих баб пихаешь.

Из меня выплескивается яд, но я не могу уже сдерживать его в себе. Мне хочется уколоть мужа так же больно, как он меня. Жаль, что это невозможно. Ведь нет ничего, что я могла бы сказать такого, чтобы перекрыть ту боль, что он причинил мне своей “второй семьей”.

— Злишься? — спокойно спрашивает Рома, даже бровью не дернув. — Это хорошо. Это меня устраивает, Поля. Злишься, значит, ревнуешь. Ревнуешь, значит, любишь.

Сжимаю ладони в кулаки, тщательно сдерживая желание расцарапать ему лицо или ударить по его тупой голове чем-нибудь тяжелым. Внутри меня бурлит целый вулкан, а внешне я стараюсь не показывать, насколько сильно ненавижу эту самодовольную харю, которая решила, что я его до сих пор люблю.

Прикрыв глаза, делаю несколько глубоких вдохов и выдохов и только после открываю глаза снова. Но на этот раз на Рому не смотрю, решаю быстро перевести тему, чтобы не заистерить.

— Час назад я сказала Вере, что она приемная, — говорю я глухо, тру грудную клетку в области сердца, чтобы унять другой вид боли. Когда дело касается детей, любую мать накроет отчаянием, если она не знает, как забрать боль ребенка себе.

— Я знаю. Ирина мне уже отзвонилась.

При упоминании Малявиной я резко вскидываю голову, а нижнюю часть лица перекашивает от вспыхнувшего гнева, который усиливается с каждой пройденной секундой.

— Если эта дрянь еще раз подойдет к моим детям, к Вере, я за себя не ручаюсь, Рома. Ты знаешь, за них я любому глотку перегрызу, даже тебе!

В этот раз я забываю обо всех своих планах, так как моментально выхожу из себя, когда представляю, что эта Малявина будет постоянно маячить рядом, угрожая и без того хрупкому балансу в семье.

— Ирина перешла всякие границы, Полина, — кивает хмурясь Рома и даже не злится на мою реакцию. — Больше она нашу семью не побеспокоит.

Несмотря на ненависть к мужу, в сердце всё равно колет, когда я не слышу того, о чем мечтала несколько дней назад. Он ведь так и не сказал, что вычеркнет ее из своей жизни. Что не будет с ней больше спать. Что не будет этих “по вторникам и четвергам”.

Сжимаю зубы, не собираясь уточнять. Не стану снова унижаться. Не перед этим зверем.

— Про Иру Вера не знает, но Артему я об их родстве рассказала, вот только, — чертыхнувшись, запоздало осознаю то, что упустила в тот момент, — я не предупредила его, чтобы он не говорил ничего Верочке.

— Мои люди его пасут, так что до встречи с Дороховыми контакта между ними не будет. Сегодня я поговорю с пацаном и решу этот вопрос.

На удивление, муж идет на контакт. Словно за эти дни он остыл. Даже не разбрасывается угрозами, как я опасалась, а будто хочет достичь компромисса, чтобы сохранить наш брак. Но если неделю назад мне такое его поведение нужно было, как глоток воздуха, то сейчас это уже не играет никакой роли.

Рома успел показать мне изнанку нашего брака и свое истинное лицо. Назад не переиграть, как бы ему не хотелось.

— Насчет галереи… — начинаю я самую тяжелую часть разговора, пока не передумала, но он меня перебивает.

— Завтра транш поступит, и галерея заработает снова, как часы, Поля, не забивай себе этим голову.

На секунду мне кажется, что это прежний Рома, в которого я когда-то влюбилась, но он открывает рот и развеивает мои заблуждения по ветру.

— Я же говорил, Поля, что у всего есть своя цена. Ты свою после истерик и концерта озвучила, и она меня вполне устраивает, дорогая, — холодно и цинично улыбается он, и у меня всё внутри спазмом сводит от неприятной горечи, которая оседает между ребер. — Это всё? Или еще будут какие пожелания?

Выдыхаю, чувствуя себя не в своей тарелке, и прикусываю язык, чтобы не начать кричать и обвинять его в черствости и цинизме.

— Малявина должна исчезнуть из этого города — без должности, без шанса когда-либо здесь работать, с клеймом, которое закроет ей все двери в медицине, — выдавливаю я сквозь сжатые зубы.

— Много просишь, — лениво говорит Рома и наклоняет голову набок, пристально меня изучая.

Затем подается вперед и прищелкивает языком.

— У всего есть цена, Поля. Убедишь взамен детей, что у тебя было помутнение рассудка. Что Ира эта просто вешалась на меня, а ты приревновала и ошибочно посчитала, что я тебе изменяю. Если дети поверят и перестанут на меня волком смотреть, я выполню твою просьбу. Ясно?

Меня будто с головой окунают в бочку воды, заставляя захлебываться и пытаться сделать долгожданный глоток воздуха. Я дергаюсь, чувствуя, как ворот пижамы буквально душит меня, но как бы не оттягивала его, а всё равно легче мне не становится.

Обелить Романа перед детьми… Что может быть сложнее? Что может быть слишком тяжкой задачей, как не это его требование…

И дело не в том, что это невозможно.

Нет.

Мне просто не хочется.

Всё нутро восстает против этого.

Вот только это единственный шанс сейчас, чтобы добиться своего.

— Хорошо, — цежу снова. — Завтра я обзвоню их.

Я стараюсь дышать ровно и не паниковать.

Ничего.

Шаг назад — это не проигрыш.

Это всего лишь битва.

Настоящая же война еще впереди.

И ее я непременно выиграю.

Рома смотрит на меня с прищуром. Оценивающе. Сомневается, можно ли доверять моему слову.

Я же встречаю его взгляд прямо, стараясь не показывать своего отвращения к нему. Больше всего на свете сейчас мне хочется залепить ему пощечину, чтобы стереть самодовольство с его лица, но я держусь. Контролирую не только свой порыв, но и эмоции, зная, что его довольно сложно обвести вокруг пальца.

Но я замужем за ним тридцать лет, так что давно научилась ловить дзен, когда это нужно. Не раз гасила приступы его гнева, когда он выходил из себя. В этот раз всё происходит наоборот, но цель от этого не меняется.

— Рад, что ты проявила благоразумие и поняла, что в твоих же интересах сохранить наш брак, Полина.

Роман кивает и кривит в ухмылке губы, а я не нахожу слов, чтобы что-то ему ответить. Вместо дальнейшего разговора, как я боялась, он, к счастью, смотрит на часы и хмурится. Явно куда-то спешит.

Дергает галстук, развязывая его, снимает через шею и кидает небрежно на стул.

— Сегодня дома я ночевать не буду. Срочная командировка в область.

Моя маска трещит по швам, и я дергаю презрительно губой.

Кобель.

Выражение моего лица не становится для него тайной, но он интерпретирует его неправильно. Ухмыляется даже, словно он альфа-самец.

— Мне даже приятна твоя ревность, Полина. Обычно от тебя не дождешься нужной реакции, а сейчас ты сама один сплошной оголенный нерв. Коснись и взорвешься.

Он плотоядно вдруг охватывает меня взглядом, и я холодею, едва не отскакивая.