— И передайте, чтобы он забрал вещи господ из коляски, — закончила я.

— Как прикажете, ваше благородие, — отчеканил пристав.

Мы зашли в дом. Светлая ступенька выделялась на фоне остальных. Князь задержал на ней взгляд.

— Вы изменились, Глафира Андреевна. Очень рад этому. Последняя наша встреча оставила тягостное впечатление.

— Пришлось измениться. Теперь я сама за себя, и не на кого переложить повседневные заботы, чтобы утопать в скорби.

Северский продолжал внимательно на меня смотреть, и я добавила:

— Как ни грустно это признавать, понадобилось еще одно сильное потрясение, чтобы отвлечь меня от тоски. Смерть тетушки заставила меня на многое посмотреть по-другому.

Правду говоря, не тетушки, а моя собственная, но князю об этом знать совершенно незачем. Да и остальным тоже.

— Жаль, что вам довелось увидеть то зрелище, — вставил Иван Михайлович.

— Я не жалею. — Я поежилась: вчерашняя картина против воли встала перед глазами.

Вчера у меня хватало и других потрясений, чтобы не думать о ней, сегодня воспоминание вызвало дрожь, хотя, казалось бы, пора успокоиться и забыть.

— Это было ужасно, но я поняла, сколь скоротечна жизнь. Пока я отворачивалась от всего мира, горюя по умершим и обвиняя себя в их смерти, рядом со мной был живой человек, которому, наверное, тоже нужны были мое тепло и забота.

Не думаю, что они сильно изменили бы Агриппину, зрелый человек со сложившимся характером — не приблудный пес. И вряд ли у Глаши были силы хоть на что-то, только кое-как тянуть опостылевшую лямку жизни. Однако мне нужно было объяснить перемены, и это объяснение было самым подходящим.

— Но я смогла осознать это, только потеряв ее. Сейчас я продолжаю скорбеть о моих почивших родственниках, но намерена помнить и о живых, что рядом со мной, пусть они не моя родня по крови. Марья Алексеевна — моя спасительница.

— Пустое, Глаша, — отмахнулась она. — Я ничего особенного не сделала.

— Позвольте мне самой об этом судить. Исправник тоже очень мне помог, а Варенька просто очаровательна. К слову, ваша светлость, передайте и вашей прелестной супруге мою благодарность. Она очень поддержала меня вчера.

— Непременно, — кивнул князь.

Когда мы вошли в гостиную, Стрельцов поднялся, раскланиваясь с остальными. Марья Алексеевна жестом вдовствующей королевы велела всем рассаживаться.

— Я сейчас принесу чай, — сказала она.

Я подскочила, осознав, что, пока она ходит за чаем, мне придется самой поддерживать разговор, развлекая всю эту толпу.

— Ничего, ничего, в моем возрасте полезно двигаться.

Я не сдержала улыбку, вспомнив, как она же буквально три минуты назад жаловалась на то, что слишком стара, чтобы за мной поспевать.

— А где Варвара Николаевна? — поинтересовался доктор.

Я поймала предостерегающий взгляд Стрельцова.

— Она гуляет. Варваре Николаевне очень понравился парк, и она с радостью выполняет ваши указания о том, чтобы больше двигаться.

— Вот уж не думал, что найду в ней такую благодарную пациентку.

— И совершенно зря. Она очень быстро освоилась с костылями и ни минуты не сидит на одном месте.

— Похоже, воздух Липок стал благотворно влиять на барышень. — Князь снова улыбнулся, но глаза его оставались серьезными.

Я развела руками, не зная, что ответить. Впрочем, Северский и не ждал ответа.

— Кирилл Аркадьевич, как продвигается ваше расследование?

— У меня есть несколько версий, но пока я не остановился ни на одной.

— В какой-то из этих версий фигурирует Глафира Андреевна?

Исправник с улыбкой покачал головой.

— При всем уважении, ваша светлость, свои измышления я придержу до тех пор, пока не придет пора арестовывать предполагаемого убийцу.

Северский потер лоб.

— Пожалуй, вы правы. В любом случае установление виновного и суд — дело небыстрое, а решать нужно сейчас. Глафира Андреевна, заключение о вашей неспособности отвечать за собственные поступки было сделано официально. Если следовать ему, после гибели вашей тетушки вам следовало назначить опекуна еще вчера. Поэтому я и попросил Ивана Михайловича приехать. Необходимо знать, нужен ли вам опекун или вы вполне в состоянии распоряжаться своей жизнью и своим имуществом.

Я похолодела.

— Прямо сейчас?

— К чему тянуть? — вопросом на вопрос ответил князь. — Разве вам самой не хочется стать полноправной хозяйкой своих земель, а заодно убедить всех сомневающихся в вашем здравом уме?

— Глафира Андреевна, вам нехорошо? Вы так побледнели! — вмешался Стрельцов.

Я пролепетала:

— Нет, все в порядке. Просто не ожидала…

— Если вы опасаетесь… злоупотреблений со стороны доктора, я побуду свидетелем как председатель дворянского собрания, а вторым свидетелем мы попросим быть Кирилла Аркадьевича как представителя власти. Надеюсь, вы успели убедиться в его честности.

— Да, — через силу улыбнулась я.

Что же мне делать? Соглашаться нельзя, но и отказываться тоже. Мне совершенно не нужны никакие опекуны!

— Я пообщался с Глафирой Андреевной около суток, и мне она кажется весьма здравомыслящей барышней, — сказал исправник. — Когда я допрашивал ее по поводу убийства, Глафира Андреевна вела себя сдержанно и хладнокровно, как и подобает даме нашего круга. Однако за вчерашний день на нее свалилось достаточно испытаний, и стоит ли добавлять еще одно?

— По какому это поводу вы Глаше кости перемываете? — донеслось от лестницы. Марья Алексеевна вошла в гостиную с подносом и начала расставлять на столе чайные приборы.

— Обсуждаем, как вернуть Глафире Андреевне дееспособность, — ответил Иван Михайлович. — Необходимо обследование.

Генеральша вскинула брови.

— А чего тут обсуждать? Ты, доктор, с Глашей вчера полдня беседовал, прекрасно видишь, что она в своем уме. Я могу сказать, что она рассуждает куда более здраво, чем иная замужняя дама, вроде Ольги Николаевны.

Показалось мне или при этом имени по лицу исправника пробежала тень?

— Да вон и граф подтвердит. И ты, князь, вполне с Глашей побеседовать можешь. Какие еще обследования?

Князь покачал головой.

— Опекунство госпоже Верховской назначали на дворянском совете по результатам обследования врача. Положим, мы оставим все как есть, Глафира Андреевна начнет вести дела, а потом найдется какой-нибудь желающий оспорить сделки и вытащит на свет божий то письменное заключение и протокол заседания совета. Или еще хуже — несколько лет все будет тихо и спокойно. А потом после меня председателем дворянского совета…

— Да неужели ты собираешься нас бросить, князь? — перебила его Марья Алексеевна.

— Человек предполагает, а господь располагает, — пожал плечами Северский. — Я не переизберусь, и мое место займет кто-нибудь, затаивший недоброе против Глафиры Андреевны. Вспомнит о том, что формально она не имеет права вести дела, и аннулирует все, что она успела сделать за три года.

— А таких много? — полюбопытствовала я. — В смысле, затаивших недоброе?

— Не знаю, однако история ваша в свое время наделала немало шума, как вы понимаете. Некоторым людям необходимо кого-нибудь ненавидеть, и неважно за что.

— И девица с подмоченной репутацией — самый подходящий объект, — мрачно заключила я.

— Я бы все же советовал вам не отказываться от официального заключения, сделанного при свидетелях. Если вам неловко оставаться наедине с тремя мужчинами, давайте пригласим в свидетельницы и Марью Алексеевну. Все соседи ее очень уважают.

— Да я и сама Глашу одну с вами не брошу! — возмутилась генеральша.

— Давайте вообще весь уезд соберем, чтобы ни у кого точно сомнений не осталось, — не удержалась я. Опомнилась. — Простите.

Залпом, будто водку, замахнула кружку чая, закашлялась, обжегшись.

— Не волнуйтесь так, Глафира Андреевна, — мягко сказал Иван Михайлович. — Все это чистая формальность, никто из присутствующих здесь не сомневается в здравости вашего рассудка.