Каждое её слово было правдой. Жестокой, справедливой правдой.

— Я был идиотом, — хрипло произнёс я. — Слепым, ревнивым идиотом. Я так боялся тебя потерять, что сам всё разрушил. Прости меня. Я знаю, что слова сейчас ничего не стоят, но…

Я поднялся и, не давая ей времени на протест, осторожно, но крепко притянул её к себе. Она сначала напряглась, став «каменной», попыталась оттолкнуть меня слабыми руками.

— Отпусти…

— Нет, — твердо сказал я, зарываясь лицом в её волосы, которые пахли тем самым родным запахом, смешанным с печалью. — Я больше тебя не отпущу. Никогда.

Я почувствовал, как она мелко дрожит в моих объятиях. Её сопротивление таяло, уступая место отчаянию и усталости. Она была сильной слишком долго. Теперь ей нужно было на кого-то опереться.

— Ты под моим крылом, Инга, — шептал я, гладя её по спине. — Ты, твой отец и наш ребёнок. С этого момента всё будет иначе. Я клянусь.

Она всхлипнула, наконец позволяя себе слабость.

— Ты не понимаешь… Всё так сложно… — прошептала она мне в плечо.

— Я всё решу, — я отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, стирая большим пальцем слезу с её щеки. — Сегодня же твоего отца перевезут в лучшую частную клинику. Там лучшие кардиологи, лучший уход. Тебе больше не нужно тащить это одной.

— Володя, это дорого, я не могу…

— Тш-ш-ш, — я прижал палец к её губам. — Ты моя женщина. И это не обсуждается. А с теми, кто это устроил… — мой голос стал жёстким, — я разберусь. Я докажу, что за этим стоит Алекс. Я уничтожу любого, кто посмел тебя обидеть.

Инга смотрела на меня, и в её взгляде впервые за долгое время появилась крошечная искра надежды. Она хотела верить.

Но наш момент прервал грохот из соседней комнаты.

Дверь кухни распахнулась, и на пороге появилась перепуганная до смерти Нина Степановна. Её руки тряслись, лицо было белым, как мел.

— Ингочка! — закричала она, срываясь на визг. — Отец! Ему плохо! Он не дышит!

Инга вскрикнула, вырываясь из моих рук, и бросилась в комнату. Я мгновенно побежал за ней, на ходу доставая телефон, чтобы вызвать реанимобиль, который приедет быстрее любой городской скорой.

Покой закончился. Началась борьба за жизнь.

Владимир

События следующего часа слились для меня в единый, пульсирующий тревогой поток. Вой сирены частной скорой помощи, которую я вызвал, распугал зевак у подъезда лучше любой охраны.

Я видел, как Инга, бледная до синевы, сжимала руку отца, пока врачи колдовали над ним.

— Стабилен, — бросил мне старший бригады, упаковывая дефибриллятор. — Успели. Но состояние критическое. Нужна реанимация. Мы везем его в «Борис».

Инга рванулась за носилками, но я перехватил её за плечи. Осторожно, но твердо.

— Ты с ним не поедешь, — сказал я, глядя в её расширенные от ужаса глаза.

— Я не могу его бросить! Володя, пусти!

— Ты не бросаешь. Ты спасаешь другого, — я выразительно посмотрел на её живот. — В таком состоянии тебе нельзя в реанимацию. Там врачи, они сделают всё возможное. Я уже оплатил лучший уход. А ты едешь со мной.

Она хотела поспорить, но силы покинули её. Она просто обмякла в моих руках, и я подхватил её, почти неся к своей машине...

Мой пентхаус встретил нас тишиной и запахом дорогого парфюма — моим запахом, которым теперь должно было пахнуть и от неё. Я привел её сюда не как гостью. Я привёл её как хозяйку, хотя она этого ещё не понимала.

Инга ходила по огромной гостиной, словно потерянный ребёнок. Она вздрагивала от каждого звука.

— Садись, — я усадил её на диван и накрыл пледом. — Тебе нужно поесть. Ты вообще сегодня что-то ела?

Она покачала головой.

Я сам пошёл на кухню. Впервые за много лет я не заказывал еду из ресторана, а пытался соорудить что-то простое и горячее. Бульон, тосты, чай с мятой. Мои руки, подписывающие многомиллионные контракты, сейчас дрожали, когда я резал хлеб.

Когда я вернулся, она сидела, уставившись в панорамное окно на огни ночного города.

— Володя, что будет дальше? — тихо спросила она, когда я заставил её сделать пару глотков бульона. — Пресса, видео… Мой отец…

— Завтра утром выйдет официальное заявление пресс-службы «Громов Групп», — я сел рядом, взяв её холодную ладонь в свои. — Я объявлю, что против меня, моей компании и моей невесты ведётся грязная информационная война.

Инга поперхнулась чаем и подняла на меня глаза.

— Невесты?

— Да, — я произнёс это твердо, не оставляя места для сомнений. — Мы поженимся, Инга. И как можно скорее.

— Ты сейчас серьезно? — она горько усмехнулась. — После всего этого дерьма? Ты хочешь жениться на мне из жалости? Или чтобы прикрыть тылы?

— Я хочу жениться, потому что люблю тебя. И потому что ты носишь моего ребёнка, — отрезал я. — Но есть и прагматичная сторона. Статус невесты, а затем жены, даст тебе защиту. Юридическую и физическую. Никто не посмеет тронуть жену Громова. А те крысы, которые это затеяли… — я сжал зубы. — Рано или поздно они ошибутся. Служба безопасности уже роет землю. Я выверну наизнанку каждого, кто имел доступ к тому видео. И когда я найду заказчика, правосудие покажется ему сказкой на ночь. Я уничтожу их.

Она молчала, переваривая услышанное. Потом просто опустила голову мне на плечо.

— Я так устала, Володя…

— Я знаю, маленькая. Я знаю. Теперь ты в безопасности. Моя крепость — твоя крепость.

Мы просидели так долго. Я гладил её волосы, чувствуя, как постепенно уходит напряжение из её тела. Она уснула прямо у меня на руках, и я отнес её в спальню, уложив на свою кровать. Она казалась такой хрупкой на фоне тёмного шелкового белья.

Я лёг рядом, не раздеваясь, просто чтобы слышать её дыхание. Мне казалось, что самое страшное позади. Отец под присмотром, мы помирились, враг будет найден.

Я ошибся...

Я проснулся от того, что Инга стонала во сне.

На часах было три ночи. В комнате царил полумрак, но даже в нем я увидел, как исказилось её лицо.

— Инга? — я коснулся её плеча. — Что такое?

Она открыла глаза, полные паники.

— Живот… — прошептала она, хватая меня за руку. Пальцы впились в мою кожу до боли. — Володя, очень больно… Тянет… Как будто…

Она не договорила, но я всё понял. Она сбросила одеяло, и я увидел на простыне маленькое, но отчетливое тёмное пятно. Кровь.

Меня окатило ледяным ужасом.

— Тихо, тихо, не двигайся, — скомандовал я, хотя у самого сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Я схватил телефон. Номер частной клиники был уже в быстром наборе.

— Срочно! Угроза выкидыша! Кровотечение! Адрес вы знаете! Живо!!!

Следующие пятнадцать минут были адом. Инга плакала, сворачиваясь калачиком от боли, шептала что-то бессвязное: «Не надо, пожалуйста, не сейчас…». Я сидел рядом, гладил её по мокрым от пота волосам и молился всем богам, в которых никогда не верил.

«Только не это. Не забирай у нас это».

Спустя некоторое время врачи ворвались в спальню, заполнив её шумом, запахом спирта и лязгом инструментов. Они отодвинули меня, и я, могущественный Громов, снова почувствовал себя беспомощным зрителем.

Капельница. Укол. Тонометр. Короткие команды врача.

Минут через двадцать, которые показались мне вечностью, суета стихла. Врач, высокий мужчина с уставшими глазами, выпрямился и повернулся ко мне.

— Что с ней? — хрипло спросил я.

— Гипертонус матки. Сильнейший спазм на фоне нервного истощения. Началась отслойка, но мы успели купировать процесс, — он говорил сухо, профессионально, но эти слова били как молот.

— Ребёнок?

— Сердцебиение есть. Плод жив. Но… — он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Ситуация пограничная, Владимир Иванович.

— Говорите как есть.

— Вариантов два. Первый: мы сейчас везем её в стационар. Но любая транспортировка, любая тряска сейчас — это риск потерять ребёнка по дороге. Второй: мы оставляем её здесь, организуем стационар на дому. Но тогда — строжайший постельный режим. Вставать нельзя даже в туалет. Никаких новостей, никаких телефонов, никаких «я на минуточку встану». Любой стресс — и мы не спасём беременность.