— Что ты видишь, вижу и я, — пауза. — Остальное чисто совпадение.

Алекс в трубке засмеялся, но уже не так уверенно:

— Ну, посмотрим. Люди верят картинке. Ты же знаешь, как это работает.

— Не буду спорить о том, во что верят люди, — ответил Владимир ровно. — Мы разберёмся. И знаешь что? Если это дело рук человека, которого я знаю — он ответит.

Алекс фыркнул и снова начал ехидствовать, но прямых признаний не делал — только подтрунивал и радовался шуму. Его разговор был больше насмешкой, чем заявлением.

Я почувствовала, как обжигают его слова, но в них уже не было удивления, только раздражение и желание разыграть ситуацию в свою пользу. Владимир сжал телефон, лицо было спокойно, но глаза — как сталь.

Владимир выключил телефон, не дав Александру договорить, и несколько секунд в комнате стояла мёртвая тишина. Его дыхание было тяжёлым, руки дрожали от злости. Михаил наблюдал внимательно, словно ждал, что сейчас кто-то из нас сорвётся.

— Успокойтесь оба, — тихо, но твёрдо сказал он, нарушая тишину. — Александр добился именно этого, чтобы вы потеряли контроль. Сейчас ему только этого и нужно. Он играет на ваших эмоциях

Он повернулся к Владимиру:

— Владимир Иванович, если вы сейчас сделаете шаг не туда — он победит. Вы потеряете не только репутацию, но и человека, ради которого всё это началось.

Владимир провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть гнев. Но взгляд всё ещё оставался тяжёлым, почти мрачным.

— Он перешёл черту, Михаил, — произнёс он хрипло. — Он тронул то, что мне дорого. Это я должен был защитить, а не позволить превратить всё в грязь.

Михаил кивнул.

— Защитить — да. Но не разрушить. Сейчас нужно действовать хладнокровно. Мы соберём доказательства, найдём первоисточник утечки. Инга Петровна, вам нужно на время исчезнуть из поля зрения. Всё, что выйдет в прессу в ближайшие сутки, будет использовано против вас. Не кормите их эмоциями.

Я слушала, но внутри всё уже кипело.

— То есть… спрятаться? — спросила я, глядя на Михаила. — Пока они топчут моё имя, а я просто исчезну?

— Не исчезнуть, — спокойно ответил он, — отступить, чтобы ударить точно. Сейчас вы оба на прицеле. Александр хочет вас вывести из равновесия. Он уже посеял сомнения между вами, а дальше будет только хуже, если не взять паузу.

Я перевела взгляд на Владимира. Он стоял, опёршись на край стола, плечи напряжены, губы сжаты в тонкую линию. Его глаза всё ещё были полны боли — не злости уже, а боли и растерянности.

— Михаил прав, — наконец произнёс он глухо. — Ты не должна быть в центре этой грязи. Пусть я разберусь с этим сам.

— Один? — я горько усмехнулась. — Как всегда? А я что просто повод для сплетен?

Моё сердце билось неровно, будто в груди стоял комок воздуха.

— Нет, Владимир. Я больше не могу вот так — между доверием и подозрением.

Он сделал шаг ко мне, хотел что-то сказать, но я подняла ладонь, не давая.

— Я благодарна тебе за то, что ты хоть попытался поверить… Но сейчас мне нужно побыть одной. Просто… отдышаться.

Михаил посмотрел на нас обоих, тяжело вздохнув.

— Иногда, — сказал он устало, — лучше сделать шаг назад, чтобы потом вернуться сильнее. Вы оба сейчас слишком на взводе. Я возьму на себя контроль над ситуацией.

Он посмотрел на Владимира. — А вы, Владимир Иванович, подумайте, что важнее — гордость или человек, которого вы можете потерять окончательно.

Тишина.

Владимир отвёл взгляд, и я впервые за всё время увидела в нём не гнев, а растерянность.

— Инга, — тихо произнёс он, — я не хочу, чтобы ты уходила.

— Я знаю, — ответила я. — Но мне нужно. Пока всё это не схлынет.

Я взяла сумку со стула. На секунду задержала взгляд на Михаиле.

— Спасибо, что не дал нам сойти с ума, — сказала я спокойно. — И… проследи, чтобы он не наделал глупостей.

Михаил слегка кивнул, а Владимир стоял, будто сдерживая порыв остановить меня. Но не сделал ни шага.

Когда я вышла из дома, холодный воздух обдал лицо, и внутри впервые за утро стало спокойно. Я не убегала. Я просто выбирала паузу, чтобы выстоять. И, глядя на пустую улицу, я твёрдо сказала себе:

— Домой. Только домой. А всё остальное потом.

Инга

Я не помню, как добралась домой. Всё вокруг — как в тумане. Слова Михаила, холодный взгляд Владимира, собственное дрожащее дыхание, когда я впервые поняла: всё, что мы построили, рушится.

Снова.

Как тогда, три года назад, когда я стояла перед больничной дверью и ждала вестей, которых не хотела слышать.

Теперь та же тишина, те же стены. Только в зеркале не я. А женщина, которая слишком долго притворялась сильной.

Я тихо открыла дверь квартиры, стараясь не шуметь. Коридор встретил меня привычной тишиной и запахом валерьянки, перемешанным с чем-то домашним — аптечным, немного кислым, но до боли родным.

Из комнаты вышла Нина Степановна, соседка и по совместительству ангел-хранитель моего отца в последние недели.

Её седые волосы были собраны в аккуратный пучок, а фартук на груди, как несменный атрибут её стиля.

— О, Ингочка, наконец-то ты! — устало улыбнулась она, поправляя очки. — Я уж думала, совсем на работе пропала.

— Задержалась, как обычно, — ответила я, снимая пальто. — Как он?

— Сегодня тихо, — Нина Степановна понизила голос. — С утра давление скакнуло, но таблетка помогла. Сейчас спит. Сердце, конечно, барахлит.

— Он жаловался?

— Да нет, не жаловался, ты ж знаешь его — «всё хорошо», а потом синеет весь. Вот и гляжу за ним, чтоб без фокусов.

Я подошла ближе, кивнула с благодарностью.

— Вы как всегда — мой спасатель.

— А кто ж, если не я, — махнула она рукой. — Он у тебя человек гордый, но добрый. Только, — она вздохнула, — тоскует. Очень. По тебе.

— Я стараюсь быть дома как можно чаще, — выдохнула я виновато. — Просто… работа, дела.

— Работа подождёт, Инга, а сердце нет, — сказала она строго. — И ты сама, гляжу, как тень ходишь. Щёки впали, под глазами круги.

Я невольно улыбнулась.

— Всё в порядке, просто… устала.

— Да знаю я, как это «в порядке». Я таких «в порядке» за жизнь десятки видела. Не обманывай старуху, девочка.

Мы стояли у двери, в полумраке, и в этой короткой паузе мне вдруг захотелось выговориться, рассказать всё: про видео, про Владимира, про собственную растерянность. Но я лишь кивнула и прошептала:

— Спасибо вам, Нина Степановна. За всё.

— Иди к нему, — тихо сказала она. — Посиди немного. Он успокаивается, когда слышит твой голос. Даже во сне улыбается.

Я кивнула, сдерживая слёзы, и прошла в комнату. Отец спал, тихо, почти беззвучно. На его лице — хрупкое спокойствие. Я присела рядом, взяла его ладонь в свою.

Сколько ещё выдержит его сердце — я не знала. Но одно знала точно: я больше не имею права разрушать всё, что у меня осталось.

Неожиданно он пошевелился и слабо улыбнулся, когда присела на край кресла рядом с диваном, и в этом было что-то, что мгновенно сломало мой хрупкий панцирь.

— Привет, малышка... — его привычное, — Ингусь, ты как будто похудела, — прошептал устало, но с заботой, — опять не ела толком?

Я придвинулась и нежно погладила его ладонь.

— Всё хорошо, пап, — вру, и голос предательски дрожит.

Он не задаёт вопросов. Никогда не задаёт, а просто смотрит так, будто видит всё.

Сиделка, Нина Степановна, принесла чай и тихо вышла, оставив нас вдвоём.

— Знаешь, — сказал он, — твоя мама тоже умела прятать слёзы за улыбкой. Но я всегда слышал, как у неё внутри что-то ломается. Не держи в себе, доченька. Оно потом больнее.

Я не выдержала. Просто прижалась к его плечу и молчала. А слёзы текли сами, без разрешения...