— Понял, господин, — голос у него теперь звучит твёрже. — Спасибо.

— Не за что. Докладывай, как решишь. И передавай привет невесте, — добавляю я, не удержавшись.

— Господин! — бурчит Толик.

— Всё, отбой.

Кладу трубку и ещё некоторое время сижу, улыбаясь в потолок. Толик и дочка главаря культа. Ну дела. А жизнь, оказывается, умеет удивлять.

Рядом со мной шевелится Оля. Она задремала, пока я разбирал бумаги, и теперь её ресницы трепещут, она открывает глаза и смотрит на меня сонно, путаясь в пледе, который я накинул на неё.

— М-м-м… что случилось? — бормочет она.

— Толик звонил, — показываю ей мобилет.

— Как там у него дела?

Я поворачиваюсь к ней, всё ещё с улыбкой на лице. Притягиваю к себе, а Оленька утыкается носом мне в плечо.

— У Толика намечается свадьба.

Оля мгновенно просыпается. Смотрит на меня огромными, круглыми от шока глазами.

— Что? Какая свадьба? На ком?

— На дочке главы культа. Он её от бандитов спас, а там, оказывается, такой обычай: спас девушку — женись. Толик в полном ауте, сидит, думает.

Ольга хлопает ресницами, пытаясь переварить информацию. Её лицо меняет выражение от полного неверия до едва сдерживаемого смеха.

— То есть… наш разведчик… внедрился в культ… и его там собираются женить на дочке главного? — выдавливает она.

— Именно.

— И он… согласится?

— Не знаю. Я сказал ему решать самому. Если согласится — жену заберём к нам в поместье. Работу найдём.

Оля смотрит на меня долгим взглядом, потом качает головой.

— Вы не перестаёте меня удивлять, Всеволод Алексеевич. То краб с телепатией, то свадьба в культе Сольпуги…

— А ты думала, со мной скучно? — усмехаюсь я. — Ладно, давай спать. Завтра у меня тяжёлый день. Поеду к Кабанскому, пора уже угостить его настоящим птичьим молоком. Надеюсь, он подготовил мои деньги и приличную речь для площади.

— Вы его всё-таки дожмёте? — в её голосе слышится восхищение.

— А ты сомневалась? — я целую её в висок. — Пойдём в спальню. Завтра всё обсудим.

Уходим в мои покои, Оля сразу же сворачивается калачиком по центру кровати. Я выключаю свет, и комната погружается в темноту.

Утро наступает слишком быстро. Я поспал от силы часа четыре, но тело уже включилось в рабочий режим. Холодный душ, крепкий кофе, свежая рубашка. В зеркале — отражение человека, который не имеет права опаздывать.

Первым делом нахожу Олега. Он уже во дворе, проверяет утреннюю смену гвардейцев.

— Капитан, — подзываю я его. — Слушай распоряжения на сегодня. Восстановление казармы запускай, Петрович пусть занимается снабжением. Следи за новобранцами, через неделю они должны быть готовы к реальным выходам. Если будут проблемы — решай на месте или обращайся к Евграфычу.

— Понял, господин, — кивает Олег.

Вторым на очереди Фёдор. Нахожу его в лаборатории, он снова роется в своих железках. Под глазами — тёмные круги, видимо, почти не спал.

— Фёдор, ты сегодня с Алексеем идёшь на Изнанку к муравьям. Словарь, база данных, всё как договаривались.

— Да, господин, — отвечает Фёдор уже почти как солдат. — Я всё подготовил. Прибор настроен, блокноты для записей, образцы для калибровки.

— Отлично. Тогда не тяните. Лёха тебя прикроет, муравьи его знают. Задача — вернуться с первыми результатами. Желательно живыми и без потери конечностей.

— Постараюсь, господин.

Я хлопаю его по плечу и выхожу.

Через полчаса уже сижу в машине. Рядом — коробка с суфле «Птичье молоко». Оленька всё упаковала в красивую коробку с лентой. Выглядит презентабельно. И главное — это именно то, что я обещал Кабанскому.

Дорога до имения Кабанского занимает около часа. Я еду не спеша, наслаждаясь видами и предвкушением. Мысли крутятся вокруг предстоящего разговора. Давид наверняка уже в курсе, что я еду.

И наверняка приготовил какую-то пакость. Скорее всего, попытается меня обмануть. Он не из тех, кто не может признать поражение, а заплатить по счетам и подавно не про него. Но обмануть меня не получится.

Торможу у его дома. У входа — два гвардейца, у одного замотана рука. Они смотрят на меня без особого почтения, но дорогу не преграждают. Видимо, барон ждёт.

Внутрь идти не хочу, требую, чтобы барон вышел на улицу. Сегодня замечательная погода. Гвардейцы нехотя зовут своего господина.

Он одет в безупречный сюртук, на пальце — перстень с крупным рубином. Его лицо выражает смесь недовольства и скрытой ухмылки. Недовольство — оттого что я вообще здесь. Ухмылка — оттого что он уверен в своей победе.

Иначе на кой он так принарядился? Явно предвкушает, как заберёт ключи от моей ласточки и будет рассекать на ней по всему Крыму.

— Граф Скорпионов, — говорит он, спускаясь ко мне. — Явились. Ровно в срок. Похвальная пунктуальность.

— Доброе утро, Давид, — я протягиваю ему руку для рукопожатия. — Я всегда плачу по счетам в срок. И требую того же.

Он с недоверием пожимает мне руку, а потом делает жест, приглашая сесть на веранде. Я опускаюсь на стул напротив Кабанского, ставлю коробку с суфле на край стола.

— Ну что ж, — говорит барон, и его ухмылка становится шире. — Вы принесли то самое пресловутое «птичье молоко»? Или мне уже начинать смеяться?

— Принёс, — спокойно отвечаю я. — А вы, надо полагать, тоже подготовились?

— О да, — он хлопает в ладоши. — Принесите!

Из боковой двери появляется слуга, несущий на подносе стеклянную склянку. Внутри — мутноватая, сероватая жидкость. Она выглядит густой, почти желеобразной. И от неё исходит слабый, но неприятный запах.

Я смотрю на эту банку и невольно морщу нос. Кошмарная жижа не вызывает доверия. Уверен, Кабанский набодяжил какой-то ерунды и думает, что я это съем, фигурально выражаясь.

Пробовать эту хрень смерти подобно, даже с моим иммунитетом к ядам.

Вокруг нас уже собралась публика. Гвардейцы Кабанского, его секретарь, пара каких-то приказчиков — все с любопытством таращатся на стол, где стоят два «экспоната». Коробка с суфле и банка с непонятной жижей. Для них это представление, цирк. Они не знают, кто победит, но наблюдать интересно всем.

Я решаю подколоть барона.

— Давид, — говорю я, указывая на банку. — Ты где это взял? И что это вообще? Я это пробовать не буду, даже не надейся. Настоящее птичье молоко можно есть без опаски. А это выглядит зловеще.

— Это молоко, — гордо заявляет Кабанский. — Птичье молоко. Добыто с огромным трудом и риском для жизни моих людей. Вы, граф, хотели страусиное молоко — вот оно. Другого не дано.

Я смотрю на его гвардейцев. Двое из них стоят с перевязанными руками, у одного на лице свежие царапины. Видимо, «добыча» далась им нелегко. И судя по запаху и виду, добывали они это не у страуса. У какой-то твари с Изнанки.

— Так, — говорю я, предвкушая весёлый разговор. — Давай по чесноку, ты готов попробовать свой вариант страусиного молока?

Кажется, я готов даже заплатить за это зрелище.

— Это в условия не входило, — кривится Кабанский. — Вот молоко. Страусиное. Условия я выполнил.

— Ну смотри, — я открываю коробку с суфле.

Оно выглядит идеально: нежное, воздушное. Требую ложку, и как только мне её приносят, погружаю её в десерт. Отправляю кусочек в рот и мычу от удовольствия. Оленька у меня настоящая мастерица.

— М-м-м… Давид, вот это — птичье молоко. Именно его я имел в виду, когда заключал с тобой пари и рассказывал о молоке. Именно его ты должен был найти и принести. А то, что стоит в этой банке — я даже не знаю, что это. Но точно не страусиное молоко.

Кабанский багровеет. Он вскакивает с кресла, тычет пальцем в коробку.

— Это не молоко! Это явно что-то другое! Оно же даже не жидкое! Я требую признать пари недействительным!

— Спокойно, — говорю я, продолжая жевать суфле. — Я тебе, когда мы спорили, чётко сказал: «Птичье молоко». Ты сам не догадался уточнить, о чём речь. Предпочёл выпендриться, будто знаешь. Не захотел выглядеть глупо? Знаешь, есть пословица: «Поспешишь, людей насмешишь», это как раз про тебя.