— Знаю, что делаю, — отвечаю я. — Поверь мне. Просто поверь.

Она смотрит на меня долгим взглядом. В её глазах — сомнение, страх, надежда. Всё вместе.

— Ты так похож на него, — говорит она тихо, утирая слёзы платком. — На Алексея. Когда он говорил, что всё под контролем — я тоже верила. А потом…

— Я не мой отец, — говорю я твёрдо. — И я не проиграю. Обещаю.

Она молчит. Потом — медленно кивает.

— Хорошо. Я… я постараюсь.

Встаю, помогаю ей подняться.

— Иди спать. Уже поздно.

— А ты?

— Тоже скоро пойду.

Она уходит. Я смотрю ей вслед.

Что за заклятие на ней лежит? Почему она продолжаем иногда лунатить? Почему не помнить ничего, что связано с моей настоящей матерью? Кто-то её контролирует? Пересмешников? Кто-то ещё?

Пока я не знаю всего. Но выясню.

После турнира. Когда разберусь с врагами.

А сейчас — спать. Завтра важный день.

Завтра я иду на охоту на крупного зверя, и я намерен загнать его в угол, чтобы заставить ошибиться. И ошибиться так, что, когда он поймёт эту ошибку, будет слишком поздно…

Пятый день турнира. Финишная прямая.

Голубев сидит напротив меня, потирает пухлые руки и улыбается. Он уверен в себе — ещё бы, после четырёх дней моих «проигрышей». Думает, что сейчас отыграется и добьёт молодого графа, заберёт последние крохи.

— Рад снова видеть вас за столом, граф Скорпионов, — цедит он. — Надеюсь, сегодня вам повезёт больше, чем вчера.

— Надеюсь, — отвечаю я с кислой миной.

Крупье тасует колоду. Карты ложатся на зелёное сукно.

«Пара королей, — шепчет Сева. — У Голубева — тройка десяток. У третьего игрока — ничего».

Хорошая рука. Но у Голубева лучше. Пока — лучше.

— Ставлю, — говорю я, кидая фишки.

Голубев поднимает. Я отвечаю. Третий игрок — какой-то барон из провинции, приглашённый скорее для массовки — сбрасывает.

Меняю две карты. Получаю ещё одного короля.

«Тройка королей, — Сева доволен. — Теперь ты сильнее».

Голубев тоже меняет карты. Его лицо на секунду дёргается — едва заметно, но я вижу. Не получил того, чего хотел.

— Поднимаю, — говорю я и двигаю на центр стола солидную стопку фишек.

Голубев хмурится. Смотрит на свои карты, потом на меня, потом снова на карты. Он не понимает, что происходит. Четыре дня я играл как трус, а теперь вдруг агрессивно?

— Отвечаю, — говорит он, наконец, явно веря, что это я от безрассудства.

Открываем карты. Моя тройка королей бьёт его тройку десяток.

— Моя взяла, — говорю я спокойно, сгребая фишки.

Голубев бледнеет. Но не сдаётся.

— Отыграюсь, — рычит он.

Следующая раздача. И ещё одна. И ещё.

Я выигрываю раз за разом. Не все партии — это было бы слишком подозрительно. Но большинство. И каждый раз, когда Голубев думает, что поймал меня, — оказывается в дураках.

Его слабость — жадность. Когда он видит возможность большого выигрыша, он теряет голову. Повышает ставки, рискует всё больше и больше. А я знаю его карты. Знаю, когда он блефует, когда у него сильная рука, когда он боится.

И всё это подогревается тем, что он уже потерял расписки моего отца, а меня в кабалу загнать у него не выходит.

Сева шепчет мне всё.

— Ещё раз! — Голубев красный как рак. Пот течёт по его лбу. — Удвоенные ставки!

— Как пожелаете, — отвечаю скучающим голосом.

Крупье раздаёт карты. У меня — каре. Четыре валета.

«У него три туза и пара двоек, — сообщает Сева. — Сильная рука, но твоя — сильнее».

Голубев смотрит на свои карты. На его лице — торжество. Он уверен, что сейчас отыграется. Фулл-хаус — редкая комбинация. Он не может представить, что у меня что-то лучше.

— Ставлю всё, — говорит он и двигает на центр стола огромную стопку фишек. Все, что у него остались.

Я смотрю на стопку. Потом на него.

— Этого недостаточно, — говорю я спокойно.

— Что?

— Я хочу большего. Расписки моего отца, которые вы скупали эти дни. Все до единой.

Голубев замирает. В его глазах — страх.

— Откуда вы…

— Неважно. Расписки. И закладная на ваш городской дом. Против всего, что я выиграл сегодня.

Он молчит. Смотрит на свои карты. Фулл-хаус. Три туза. Он уверен, что выиграет.

— Хорошо, — выдавливает он наконец. — Договорились.

Мы оба открываем карты.

Его фулл-хаус — против моего каре.

Тишина за столом. Голубев смотрит на карты. Потом на меня. Его лицо становится серым.

— Это… это невозможно, — хрипит он. — Ты жулик! Ты мухлевал!

— Докажите, — отвечаю я холодно.

Он вскакивает, опрокидывая стул. Его руки трясутся.

— Я требую проверки! Крупье, карты!

Крупье невозмутимо протягивает ему колоду. Голубев хватает её, начинает судорожно перебирать. Ищет метки, краплёные карты, что угодно.

Ничего. Колода чистая.

— Это невозможно, — повторяет он, но уже тише.

Я встаю, собираю выигрыш.

— Расписки и закладную, господин Голубев, жду завтра утром. Иначе я обращусь в суд.

Он не отвечает. Просто стоит, глядя в пустоту.

Публика вокруг шепчется. Но на этот раз — по-другому.

— Наконец-то граф показал, на что способен…

— Я же говорил, что он притворялся…

— Голубева разделал как кролика…

Некоторые даже рады — играть со слабым противником было неинтересно. Теперь турнир стал по-настоящему захватывающим.

Прохожу мимо Пересмешникова. Он сидит в своём углу, сжимая бокал с вином. Смотрит на меня — и впервые в его глазах я вижу не снисхождение.

Страх.

Хорошо. Пусть боится.

— Господин Пересмешников, — киваю ему, — надеюсь, удастся и с вами встретиться за столом…

Котов и Сипин. Реванш

Ярослав Котов любит карты. Любит ощущение колоды в руках, шелест сукна, звон фишек. Но больше всего он любит лица проигравших.

Сипин сидит напротив — бледный, с каменным лицом. Только желваки выдают напряжение. Третья партия подряд, и третий раз карты ложатся не в его пользу.

— Каре, — Ярослав веером раскладывает карты на столе. — Четыре туза. Кажется, снова моя взяла.

Публика вокруг стола перешёптывается, а дамы в откровенных нарядах томно вздыхают, бросая взгляды на рыжего графа. Сипин молча смотрит на карты. Его пальцы побелели от того, как крепко он сжимает край стола.

— Знаете, барон, — Котов небрежно сгребает фишки, — я начинаю думать, что вы погорячились с тем пари. Как там было? Если я выиграю, вы публично признаете, что я благороднейший из людей?

— Турнир ещё не закончен, — цедит Сипин.

— Верно, не закончен. Но математика — вещь упрямая, — Ярослав пересчитывает фишки, демонстративно медленно. — Вам нужно выиграть следующие… сколько там? Семь партий подряд? Чтобы хотя бы выйти в ноль?

Сипин молчит. Его тёмные глаза буравят Котова с такой ненавистью, что воздух между ними, кажется, потрескивает.

— Хотя, — Ярослав делает вид, что задумался, — может, вы правы. Может, мне просто везёт. Как там вы говорили? «Выскочка»? «Самозванец»? — он улыбается. — Везучий самозванец, выходит.

В толпе прокатывает смешок, но быстро затихает, когда барон бросает злобный взгляд на собравшихся вокруг стола зевак.

— Мы ещё увидимся, Котов, — Сипин поднимается. Голос низкий, хриплый. — Карточный стол — не единственное место, где решаются споры.

— Это угроза, барон? — Ярослав приподнимает бровь. — А как же голубая кровь и благородство? Или это только для «потомственных дворян»?

Сипин разворачивается и уходит. Спина прямая, шаг чеканный. Но Ярослав видит, как дрожат его руки. Барон неплохо умеет скрывать свои эмоции, но у Котова острый взгляд…

Победа, сладкая, как крымское вино, дурманит голову графа, и он плывёт в улыбке, ожидая следующей игры.

— Граф Котов?

Он оборачивается. За его спиной стоит девушка — молодая, симпатичная, в строгом платье. Глаза серьёзные, но в уголках губ прячется улыбка.