«Радуйся, мальчик, пока можешь, — думает граф, и его пальцы сжимаются в кулак. — Скоро твой карточный домик рухнет. И я буду наблюдать за этим лично».

Всем привет! Продолжаем зажигать, надеемся и эта история вам придётся по вкусу. Устраивайтесь поудобнее и погнали!

В прихожей меня встречает Оля. На её лице — лёгкое беспокойство.

— Господин, вы вернулись так быстро. Всё хорошо? Вы же хотели ехать в Бахчисарай?

— Возникла накладка, — говорю я. — Но я всё уладил. Теперь у нас есть новый член семьи. Фёдор Свиридов. То есть, отныне он — Фёдор Проскорпионов. И будет служить роду как артефактор.

Глаза Оли округляются как блюдца. Она лучше многих знает историю с пропавшим Паяльным Жалом. Сама ведь Федю в подвале заперла.

— Как? Почему? Что случилось? — вопросы вылетают из неё как из пулемёта.

— Потом, — отмахиваюсь. — Сейчас я хочу только есть и спать. День был очень насыщенным.

Оля кивает и ведёт меня в столовую. На столе уже накрыт ужин. Я сажусь, беру в руки вилку и нож…

И в этот момент в комнату врываются Васька и Сашка. Их вид заставляет меня замереть. Мундиры порваны, на лицах — царапины и грязь.

Гвардейцы начинают тараторить, перебивая друг друга:

— Господин! Вы не представляете! Он… он там… и они… красотки!..

— Вот такие! — Вася обрисовывает выдающиеся окружности на груди.

— Мы нашли, но… он командует! Глаза горят!..

Я бросаю приборы на стол с лёгким звоном и командую:

— Стоп! По одному. Медленно. Что случилось? Где краб?

Васька, более эмоциональный, бросается вперёд.

— Мы нашли его, господин! Но он был не один! Там были девушки! Красивые! Они его… они его слушаются!

Я морщу лоб. Мой уставший мозг с трудом переваривает эту информацию.

— При чём здесь красотки? — спрашиваю я, глядя на Сашку, который выглядит чуть более собранным. — Санёк, докладывай. Чётко и по делу.

Сашка делает глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки.

— Мы нашли краба. Того самого. Но он не такой, как вы описывали, не размером с тарелку. Он теперь… с собаку среднюю. Может, и больше. И панцирь у него — синий, с шипами, как вы и говорили, но… — он запинается, — но главное не это. У него… телепатические способности, что ли. Он взял под контроль двух девушек. Тех, что на пляже были. Их глаза горели зелёным, как у него! Они выполняли его приказы! Заманили нас в ловушку и напали!

Охренеть. Мутаген из муравьиной кислоты подействовал ещё круче, чем я думал. У краба появился телепатический контроль, значит. Нехорошо.

— И где он сейчас? И эти девушки?

— На пляже, в старой развалюхе-бунгало! — выпаливает Васька. — Мы еле ноги унесли!

— Отлично, — говорю я, уже срываясь с места. — Едем всей братвой туда. Сейчас же.

Я уже иду к выходу, но останавливаюсь и оборачиваюсь к гвардейцам.

— Как так вышло, что вы его не взяли? Инструкции были чёткими.

Сашка опускает голову.

— Вы сказали краба не убивать, господин. А на девушек рука не поднялась. Они же… ну, девушки. Они набросились, царапались… Мы вырвались и убежали. Простите.

Я вздыхаю. Понимаю их. Столкнуться с монстром — одно дело. А бить невиновных, по сути, красоток — совсем другое. Да и вообще бить девушек — фу, это не по-пацански. Так что не осуждаю, я всё прекрасно понимаю.

— Ладно. Сейчас разберёмся. Погнали!

Через десять минут мы уже мчимся на пляж. Я беру с собой восемь человек, включая Цыпу — на случай, если краб окажется несговорчивым.

Прибываем на место. Пляж пуст и безмолвен, освещён только луной. Ещё надо привыкнуть, что в горах рано темнее. Подходим к тому самому бунгало, которое описали ребята. Дверь распахнута. Внутри — пусто. Только следы борьбы и порванные сети.

— Ищите! — приказываю я. — Обыскать всю бухту, все укрытия!

Мы прочёсываем каждый камень, каждую расщелину, обыскиваем все постройки. Цыпа с лёгкостью переворачивает тяжёлые валуны. Гвардейцы лезут в каждую щель, светят фонарями в каждую расщелину, изучают каждый сантиметр линии прибоя.

Ничего. Ни краба, ни девушек.

Я иду вдоль кромки воды, вглядываясь в тёмную, непроглядную воду. Краб может быть где угодно. На дне, в подводных пещерах, под камнями.

— Нужно попробовать нырнуть, — говорю я. — Хотя бы у самого берега.

Снимаю куртку, сапоги. Вода холодная, обжигает кожу. Я ныряю, пытаясь в свете макрового фонаря разглядеть что-то на дне. Вижу лишь камни, водоросли и ракушки.

Выныриваю отплёвываясь. Цыпа и ещё пара ребят тоже пытаются, но без специального оборудования или заклятий глубоко не нырнёшь и долго под водой не продержишься. Мы всего лишь люди, а не русалки.

После получаса бесплодных попыток я вылезаю на берег, дрожа от холода. Поиски на суше тоже не дали результата. Мы ищем до глубокой ночи, пока глаза не начинают слипаться от усталости, а фонари садятся. Бесполезно. Их как будто и не было.

— Оставляем поиски, — говорю я. — Завтра организуем дежурство, поставим наблюдателей.

Так, врукопашную, мы его не найдём. Нужно что-то для ныряния. Акваланги, или хотя бы маски и трубки получше. А ещё лучше — какой-нибудь магический детектор, артефакт, который мог бы отслеживать мутагенный след или саму тварь.

Искать не очень большого краба в целом Чёрном море… это задачка на целую жизнь. И мы её не решим вот так, с наскока.

Бредём обратно к машинам, припаркованным наверху, у дороги. Мы усталые, промокшие, злые. Я уже строю в голове планы: где достать снаряжение, к кому обратиться за магическим артефактом — может, к тому же алхимику, или к Свиридову, вернее, теперь уж Проскорпионову.

И тут я замечаю, что нам навстречу по дороге, шаркая лапами по пыли, идёт чайка. Обычная черноморская чайка. Я не обращаю на неё особого внимания, только думаю про себя: «А близко они довольно большие, с курицу размером. Я думал, они меньше».

Птица подходит почти вплотную к нашей группе и останавливается. Она не улетает, а смотрит на нас. И тут кто-то из гвардейцев позади меня неуверенно говорит:

— А разве у чаек бывают зелёные глаза?

Я резко фокусируюсь на птице. И правда. В свете наших догорающих фонарей её глаза светятся тусклым, зловещим зелёным светом.

Васька, стоящий рядом, взвизгивает:

— Во! У тех девчонок так же глаза светились!

Чайка, будто понимая, что её раскусили, медленно, почти театрально, поднимает одно крыло. Не для того, чтобы взлететь. Нет. Она машет им. Потом она запрокидывает голову и издаёт хриплый, не птичий звук, больше похожий на скрежет.

А затем она взмывает в воздух. Делает круг прямо над нами, а потом пикирует прямиком на мою машину. Белую, начищенную до блеска. И с характерным, громким плюхом оставляет на лобовом стекле здоровенную, дымящуюся на холодном воздухе кляксу.

После этого она снова издаёт тот же скрежещущий звук, как издевательский смех — и улетает в ночь, в сторону моря.

Мы стоим в оцепенении, глядя на удаляющуюся точку и на «подарок» на стекле.

Я медленно выдыхаю. Чувство досады и усталости сменяется холодной злостью. Я подхожу к машине, смотрю здоровенное пятно помёта на своей ласточке.

— Ах ты, гадина, — тихо говорю я, глядя в ту сторону, куда улетела чайка. — Значит, война? Ты не просто мутировал. Ты умный. И пакостливый. Ну ладно, крабик. Я тебя ещё найду. И когда найду… мы с тобой очень серьёзно поговорим.

Я разворачиваюсь к своим.

— Возвращаемся. Олег, организуй здесь дежурство, только незаметное. Если краб или какие-то странные люди с горящими глазами появятся — сразу мне докладывать.

— Так точно, — кивает капитан.

Возвращаемся в усадьбу. Я чувствую себя выжатым как лимон. Нет сил даже раздеться. Захожу в спальню, падаю на кровать и почти мгновенно проваливаюсь в сон.

Меня будит отчаянный стук в дверь. Бум-бум-бум! Я с трудом разлепляю глаза. В комнате темно. Смотрю на часы на тумбочке: без четверти четыре. Какого хрена?