Я разжала пальцы. На моей ладони лежала чешуйка. Не больше ногтя, но невероятно тяжелая для своего размера. Она была цвета темной ночи с вкраплениями золота, как в его драконьей шкуре, но по краям отливала глубоким, бархатисто-черным. Она была теплой, почти живой, и пульсировала едва уловимым ритмом, словно тихим сердцебиением.

— Это… часть тебя? — ахнула я. — Часть моей защиты, — торопливо сказал он, уже отступая к двери. Голоса за ней стали отчетливее. — Она связана со мной. Если тебе будет по-настоящему страшно, если будет прямая угроза… сожми ее в руке и подумай обо мне. Я… я постараюсь почувствовать. Это не гарантия, но… это все, что я могу дать тебе сейчас. Прости.

Он бросил на меня последний, полный смятения и невысказанных слов взгляд, затем резко открыл дверь и вышел. Я услышала его спокойный, холодный голос в коридоре: «Я здесь. Что случилось?»

Дверь закрылась, оставив меня одну с теплой чешуйкой в руке и с бушующим вихрем эмоций в груди. Я сжала драгоценный дар в кулаке, чувствуя, как его тепло проникает в кожу, успокаивая дрожь.

Он не сказал, что любит. Он не поцеловал меня, но он дал мне часть себя. Самую интимную, самую настоящую часть. Не как принц, а как дракон, как существо, чья истинная суть была скрыта от всех. Он только что доверил ее мне.

И в этом было больше искренности, чем в тысячах клятв. Он боялся за меня, и он гордился мной. Он хотел защитить меня, даже когда не мог быть рядом. И его чувства не были игрой или долгом. Они были настоящими, такими же настоящими, как эта чешуйка, тяжелая и живая в моей руке.

Я прижала ее к груди, туда, где бешено стучало сердце. Враг стал могущественнее. Опасность возросла, но у меня теперь был его знак. Крошечная частица его силы и знание, что где бы он ни был, что бы ни готовила ему судьба, его мысли — они со мной.

Впервые за все время в этом ледяном замке я почувствовала не одиночество, а связь. Глубокую, прочную, как его броня, и теплую, как драконий огонь. И это придавало сил больше, чем любая победа.

Алисия.

Прошло несколько дней после истории с саламандрой. Дворец затих в странном, зловещем ожидании. Открытых выпадов не было, но каждый мой шаг сопровождался взглядами, теперь уже не просто любопытными, а оценивающими, изучающими, полными скрытой угрозы или, что реже, смутного уважения.

Даже слуги стали обращаться со мной осторожнее, почтительно, но с отстраненностью людей, имеющих дело с чем-то непонятным и потенциально опасным.

Лео я почти не видела. Он был поглощен делами, а когда наши пути все же пересекались в коридорах или за обедом, его взгляд был сдержанным, полным невысказанного предостережения. Он будто отгораживался от меня стеной, но не из-за охлаждения чувств, а чтобы защитить, и чтобы не привлекать к нам обоим лишнего внимания. И это молчаливое отдаление ранило больше, чем открытая враждебность Келли. Чешуйка, которую я носила на шее, скрытая под одеждой, была моим единственным утешением, ее постоянное, живое тепло напоминало о том, что связь не разорвана.

Именно поэтому, когда ко мне в покои пришла Тереза в очередной раз, я почувствовала не облегчение, а тревогу. Ее лицо было бледнее обычного, глаза подернуты дымкой усталости, но в них горела решимость.

На этот раз она не предложила пойти в свою уютную комнату с цветами. — Дитя мое, пойдем со мной, — сказала она тихо. — Есть место, где нас гарантированно не услышат.

Мы прошли по лабиринту потайных лестниц и узких переходов в самой старой части замка, туда, где стены были не отполированным мрамором, а грубым, темным камнем, и пахло не озоном, а вековой пылью и сыростью. Она привела меня в маленькую круглую комнату без окон, освещенную лишь светящимся шаром из хрусталя, висевшим под потолком. В центре стоял простой деревянный стол, а на нем высился огромный, потрепанный фолиант в переплете из черной, похожей на драконью кожу, материи.

Над столом висел портрет. На нем был изображен мужчина с лицом, поразительно похожим на Лео, те же гордые черты, тот же разрез глаз, но в его взгляде была не насмешливая теплота, а бездонная, леденящая скорбь. И… трещины. Тонкие, как паутина, золотистые трещины расходились по всему его изображению, будто холст вот-вот рассыплется.

— Первый из обреченных, — тихо сказала Тереза, следуя за моим взглядом. — Арад Фаррелл. Наш прародитель. Тот, с кого все началось.

Она подошла к столу и открыла книгу. Страницы были из тончайшего пергамента, исписанные густыми, угловатыми письменами, которые, казалось, шевелились при свете шара. Она перелистнула несколько страниц, и я увидела иллюстрацию. На ней был изображен дракон невероятной, пугающей красоты – черный, как космос, с крыльями, усыпанными звездами. Он сражался с существом из сплошного, бушующего пламени, у которого не было формы, только ярость и жар. И между ними – маленькая, хрупкая фигурка человека с мечом. Арад.

— Это не просто семейная история, Алисия, — начала Тереза, и ее голос звучал отголоском в каменном склепе. — Это проклятие. Или долг, если смотреть с точки зрения чести. Зависит от того, с какой стороны смотреть.

Она провела пальцем по древнему тексту. — Много веков назад, когда наш мир был моложе и опаснее, предки наши, клан драконов Фарреллов, столкнулись с Пламенем Бездны. Это была не стихия, а разумная, ненасытная сущность, порождение древнего хаоса. Она пожирала не земли, а саму магию, саму жизненную силу миров, оставляя после себя лишь холодную, мертвую пустоту. Наш прародитель, Арад, был величайшим воином своего времени. Он вступил с Пламенем в поединок и… не победил его. Победить его было невозможно, но он сумел сделать нечто иное. Он сковал его. Заключил его ядро, его сердце, в самом сердце нашей родовой горы, используя свою собственную жизнь и магию как печать, а кровь своих потомков – как вечные цепи.

Я слушала, завороженно и все более ужасающаясь, легенда обретала плоть, страшную и неумолимую. — Печать, — прошептала я. — Она не вечна? Тереза горько улыбнулась в ответ. — Ничто не вечно под луной, дитя. Особенно заклятье, противостоящее самой сути распада. Оно ослабевает с каждым поколением. Кровь Фарреллов, наша драконья сущность – это не просто сила. Это топливо для печати. И с каждым новым наследником, с каждой сменой поколения, печать требует… подпитки. Обновления, чтобы Пламя снова не вырвалось и не уничтожило все, начиная с нашей Империи и заканчивая всем живым…

— И Лео… он должен это сделать? Обновить печать? Тереза закрыла глаза, и по ее щеке скатилась единственная, яркая слеза. — Да. Когда придет его время. Когда силы его отца, Рудгарда, уже не смогут поддерживать равновесие. Леодар должен будет спуститься в самое сердце горы, к ядру Пламени, и… совершить ритуал. Ритуал Последнего Заклятия. Он должен будет отдать свою магию, свою жизненную силу, свою драконью сущность, чтобы влить новую мощь в древние цепи. Это высший акт жертвы.

Комната поплыла у меня перед глазами. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть. — Отдать… свою сущность? Это… это смерть? — Не совсем смерть в привычном понимании, — голос Терезы дрогнул. — Тело может остаться, но то, что делает Леодар – его магия, его связь со стихией, его драконья природа… все это будет поглощено, чтобы удержать тварь в небытии. Он станет… пустой оболочкой. Вечным стражем у врат, который помнит, что у него когда-то была жизнь. Или…

— Или? — выдохнула я, цепляясь за эту слабую надежду. — Или печать не выдержит, и Пламя поглотит его полностью. Дух и плоть. Ритуал опасен. Многие из наших предков, чьи портреты висят в этой галерее, — она махнула рукой в сторону темноты, где, я теперь понимала, висели другие картины, — не вернулись. Они стали частью вечной борьбы. Трещины на портрете Арада… они появляются каждый раз, когда печать ослабевает. Когда приходит время новой жертвы.

Теперь я понимала. Понимала ледяную суровость Рудгарда. Он не просто воспитывал наследника. Он готовил жертву. Самую ценную жертву, какую только может принести род. Понимала отчаяние в глазах Лео, его попытки сбежать, пожить другой, простой жизнью, пока еще мог. Понимала, почему Келли и ее род так цепляются за него. Быть рядом с тем, кто принесет такую жертву – значит разделить часть славы, часть власти, часть… наследия пустоты, которая останется после.