Моим единственным союзником в этом каменном сердце был сам наследник престола. И я видела, как тяжела его собственная ноша. Бремя быть сыном ледяного исполина, восседавшего на троне из черного хрусталя для Леодара Фаррелла было нелегким.

Алисия.

Прошло несколько дней, мне показалось, что прошла вечность, потому что дни во дворце текли медленно, как густой, холодный сироп. Меня поселили в «покоях для гостей», которые были роскошнее любой королевской спальни из моих прежних представлений, но они были безнадежно пустынные и вот почему…

Здесь все было идеально, выверено, лишено малейшего намека на индивидуальность.

Казалось, даже воздух здесь замер в почтительном ожидании приказа смениться на свежий. Я была вежливой узницей в золоченой клетке, и каждый мой шаг, как я чувствовала, отмечался невидимыми соглядатаями.

Лео виделся со мной редко, его сразу поглотили дела Империи — доклады, советы, проверки гарнизонов. Он появлялся на кратких, официальных трапезах, где восседал по правую руку от отца, и был неотличим от той каменной статуи принца, которой предстал перед Вратами из обсидиана, когда мы только прибыли в империю. Его взгляд скользил по мне безо всякого эмоционального признака, и только иногда, в самый неожиданный момент, я ловила на себе быстрый, горячий луч его серо-зеленых глаз, в котором на миг вспыхивало что-то знакомое, тревожное и живое.

Но это длилось мгновение, и маска снова смыкалась на его ставшим уже таким родным для меня лице...

Я умирала от тоски и беспокойства. Моим единственным утешением был Людвиг. Маленький светлячок, прятавшийся в складках моего нового платья, очень простого, но достойного, выданного служанками.

По ночам он вылезал и мягким, золотистым свечением рисовал в воздухе призрачные образы. Он выписывал то листик папоротника из леса Элоры, где я его впервые нашла и спасла, то улыбающуюся морду Грумба, то огромного гоблина из Гибельного леса. Это было мое единственное напоминание о мире, где я не была обузой.

И вот, неожиданно на четвертый день, ко мне пришла сама императрица.

Я сидела у огромного, пустого камина, огонь здесь разжигали не для тепла, а для вида, и он был каким-то слишком правильным, без единого потрескивания, с абсолютно симметричными языками пламени.

Когда дверь беззвучно открылась в проеме возникла Тереза Фаррелл. Она была не в парадном облачении, а в простом платье цвета увядшей розы, с непокрытыми волосами. Она выглядела еще более усталой, но в этой усталости была не холодная мощь, а человеческая грусть и даже некая вселенская тоска, по крайней мере мне так показалось.

— Дитя мое, — сказала она мягко. — Я пришла навестить тебя. Надеюсь, я не помешала твоим думам, и ты готова меня принять?

Я вскочила, застигнутая врасплох, и сделала неловкий реверанс. — Ваше величество… Никак нет. Я… я просто…

— Скучаешь, — закончила она за меня, и в уголках ее глаз появились лучики теплых морщинок. — Моя девочка, не смущайся, ты, конечно, скучаешь. Эти стены умеют давить даже на тех, кто родился среди них. Пойдем со мной, здесь слишком официально для нашего с тобой интимного разговора.

Она не предложила, она, мягко мня повела, взяв пол руку. Я, немного ошеломленная, последовала за ней по лабиринту коридоров. Мы миновали парадные залы и свернули в узкий, слабо освещенный проход, стены которого были не из полированного камня, а из старого, темного дерева. Воздух здесь пах не озоном и не холодом, а воском, сушеными травами и… жизнью.

Она привела меня в небольшую, округлую комнату.

— Проходи, здесь нам никто не помещает. Это был не будуар императрицы, а нечто вроде личной мастерской или даже оранжереи. Окна здесь были не витражные, а простые, пропускавшие скупой северный свет. На полках стояли не драгоценные безделушки, а глиняные горшки с живыми, самыми обычными на вид цветами — ромашками, колокольчиками, мятой и жасмином. В углу стоял ткацкий станок с незаконченной работой — узором из шелковых нитей, изображавшим не гербы, а лесные завитки и ярких птиц. В камине тут потрескивали настоящие дрова, наполняя комнату ароматом смолы и теплом, которое согревало кожу, а не просто украшало собой пространство.

— Мое убежище, — сказала Тереза, приглашая меня сесть в глубокое кресло у огня. Сама она устроилась напротив, взяв в руки вязание — простой шерстяной шарф яркого синего цвета. — Здесь я могу быть просто Терезой без титулов и регалий. Просто матерью, женщиной, которая скучает по запаху дождя на траве, а не по аромату застывшей магии в цветке из хрусталя.

Я смотрела на нее, и во мне что-то дрогнуло. Здесь, в этой комнате, она была настоящей. И от этого становилось и легче, и одновременно страшнее. — Почему вы… почему вы так добры ко мне?» — спросила я, не в силах сдержаться. — Император… он прав. Я угроза и, да я… я, действительно, проблема.

Тереза на мгновение замерла, ее спицы застыли в воздухе, потом она тихо вздохнула. — Рудгард видит мир как шахматную доску и для него каждая фигура имеет свой вес, свое назначение. Ты — непредвиденная пешка, появившаяся на его поле. Его задача — либо убрать тебя, либо понять, как использовать. Это не жестокость, дитя, это… ответственность. Очень страшная, одинокая ответственность за миллионы жизней в Империи Черных Драконов.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах была бездонная печаль. — А я… я вижу другое. Я вижу девушку, в чьих глазах застыл тот же ужас, что когда-то был и в моих. Ужас перед грузом, который несешь не по своей воле перед судьбой, написанной кем-то другим. Ты не искала этого мира, не так ли, Алисия?

Я молча покачала головой, чувствуя, как ком подкатывает к горлу, а на глаза наворачиваются непрошенные слезы, что я прятала долгие дни и месяцы от себя и других. — Ваш сын…он нашел меня. И Лео… он… он спас меня, когда я должна была стать заложницей ситуации и умереть.

При имени сына лицо Терезы смягчилось, но печаль в нем стала еще глубже. — Леодар… это так на него похоже, быть самоотверженным. Он всегда был другим, не таким, как хотел бы его отец. Лео видел не фигуры на доске, а людей за ними. Слышал не приказы, а боль. Это и есть его величайшая сила и его самое страшное проклятие.

Она отложила вязание и наклонилась ко мне, понизив голос до почти шепота, который заглушался потрескиванием поленьев.

— Ты должна понять, Алисия. У Лео есть долг, древний, как наши корни, и тяжелый, как эти горы. Он родился с ним, и он примет его, когда придет время, потому что он — Фаррелл. И потому что иначе погибнет нечто большее, чем его собственная жизнь. От мира, что ты видишь за окном не останется НИЧЕГО, вокруг останутся лишь горы пепла и раскаленной магмы из недр нашей земли.

Меня бросило в холод, несмотря на близкий жар огня. — Какой долг? Что он должен сделать?

Тереза покачала головой, и в ее глазах блеснули глубоко запрятанные слезы, которые она не позволила скатиться. — Прости, дитя, но я не могу сказать. Это его тайна, его крест и он не может делиться ею, потому что знание — это очень опасно. Оно может… исказить выбор, а еще привлечь внимание темных сил. Он носит это в себе, как носит свою вторую сущность. И с каждым днем это бремя становится тяжелее и тяжелее.

Она снова взялась за спицы, но ее движения были механическими. — Я вижу, как он смотрит на тебя. Впервые за многие годы в его глазах появился не только долг. Появилась… надежда. Искра жизни, которая не имеет отношения к империи, трону или проклятию. И я боюсь за это, потому что если эта искра погаснет… если ее отнимут…, то долг окончательно убьет в нем того Лео, которого я когда-то родила.

Я слушала, и мир вокруг меня снова переворачивался. Лео был не просто принцем с секретом, он был обреченным… человеком, несущим в себе некое ужасное обещание, которое должно было исполниться. И моя нелепая, синеволосая фигура ворвалась в его жизнь накануне этого события.

— Чем я могу помочь? — выдохнула я. — Я ничего не знаю и у меня нет магии, император прав.