Как у дьявола или какого-то мифического существа, забирающего жизни.

Эбель хотел вскрикнуть, но хрип застрял в горле. Воздух не проходил. Удушье накрыло мгновенно.

Он лишь выпучил глаза, наливавшиеся кровью. На посиневших губах читался немой вопрос: «За что?»

Ответа на него не последовало.

Разумовский невозмутимо душил учёного. Он даже не заметил, как его руки оторвали Эбеля от пола, словно кошку. Тот повис в воздухе, болтая ногами.

Разумовский не был богатырского сложения. Любой, кто увидел бы эту сцену со стороны, теперь искренне поразился бы его силе.

Но сам Разумовский ничему не удивлялся. Лицо его было пустым, совершенно без эмоций. Он сжимал пальцы всё сильнее.

Эбеля, у которого уже и в глазах потемнело, вдруг захлестнули обида и злость.

Вот так они от него избавляются. Он предал институт, МВД — да что там, страну, весь народ. Ради них пошёл на преступление. А они вот так! Нет! Нет! Как же не хочется умирать! Ведь он даже не прославился!

В отчаянном порыве он попытался вырваться, освободиться. Ничего не вышло. Тогда он вцепился обеими руками, попытался дотянуться до глаз убийцы, выцарапать их, выдавить.

Но получилось лишь царапнуть щёку левой рукой — Эбель был левша. Пальцы оставили красную борозду на коже Разумовского.

Тот не дрогнул, продолжал душить.

Всего через несколько секунд тело Эбеля обмякло, руки повисли безвольными плетьми, губы посинели до черноты.

Наконец, сердце перестало биться.

Разумовский ещё какое-то время держал Эбеля над полом, а затем сделал шаг и швырнул тело на диван. Несомненно, учёный умер: лицо налилось нездоровым багрянцем, губы почернели.

Тем не менее Разумовский наклонился и проверил сонную артерию. Снял перчатку, двумя пальцами коснулся боковой поверхности шеи под челюстью, убедился, что пульса нет.

Без всяких эмоций он снова надел перчатку. Подошёл к зеркалу, посмотрел на царапину на своей щеке. Кровь стекала по щеке. Он достал носовой платок, аккуратно вытер кровь, тщательно свернул платок, чтобы пятно осталось внутри, и убрал в карман.

На его лице не было никаких эмоций, хотя он только что убил человека.

Да, Разумовский был хищником. Но даже хищники после охоты испытывают что-то. А этот сейчас выглядел, как бездушный манекен.

Он прошёл на кухню, порылся в выдвижных ящиках, нашёл нож, повертел в руках. Потом взгляд его упал на кухонный топорик для рубки мяса. С широким плоским клинком и слегка изогнутой рукоятью. Он висел на крючке на стене.

— То, что надо, — тихо произнёс Разумовский.

Он взял топорик и пошёл в комнату, где на диване лежал труп Эбеля.

На следующий день я пришёл на работу и в коридоре столкнулся нос к носу с Пантелеевым. Он при этом попытался задеть меня плечом, будто невзначай.

Реакция сработала мгновенно. Я убрал плечо. Его корпус прошёл мимо, лишь скользнул по ткани моей рубашки. Я подсек ногой, но и у него рефлекс сработал. Он приподнял стопу и не запнулся.

Мы разошлись в коридоре, как в море корабли. Ни слова. Только короткий обмен колючими взглядами.

Каждый понимал: противостояние вышло на новый уровень, но устраивать разборки в ОВД себе дороже.

Игнат ломал голову, как избавиться от меня. Я думал, как вывести его на чистую воду и доказать всем, что проект «Селена» направлен вовсе не на оптимизацию работы, а на разрушение правоохранительной системы. Как сказал бы Антоха, не фича, а баг.

Презентация, которую инициировал Кольев, была уже совсем скоро, а это вам уже не сюжет по телеку, это мероприятие серьёзное, официальное. Нужно было что-то придумать.

Я только вошёл в свой кабинет, как следом завалился Степаныч. Раздувая щеки, он мял пустую пачку сигарет в пальцах.

— Фомин, собирайся. У нас убийство.

— Так я ж не дежурю, Владимир Степаныч, — отмахнулся я.

— Ну и что? Там резонансное дело. Сотрудника НИИ МВД убили. Мало нам Скворцова было. Чёрт бы их побрал, этих НИИшников. Мрут как мухи.

— Сотрудника НИИ? — переспросил я.

— Ну да. Этого… фамилия ещё у него диковинная. Язык сломаешь.

— Эбель Артур Альфредович, — сказал я.

— О, владеешь обстановкой?

— Владею, — мрачно пожал я плечами.

Лучше Румянцеву было и не знать, как я смог это угадать.

— Ну вот и отлично. Поможешь дежурному оперу. Он без году неделя, напортачит, мало не покажется — а тут сам понимаешь, какой масштаб. Сотрудник ведомственного учреждения убит. Да ещё и жестоко. Пальцы отрубили.

— Пальцы? Зачем? — спросил я.

— Да откуда я знаю. Говорят, отрубили. Езжай — узнаешь.

— Кто у нас дежурит? Кому помогать-то?

— Ильин.

— Ха, где же без году неделя? Ильин уже капитан. Восемь лет в уголовном розыске.

— Да ну и что, что восемь лет. Охламон еще тот. Езжай, не спорь.

— Да я и не спорю.

Про себя подумал: честно говоря, мне самому любопытно побывать на месте убийства Эбеля. Не думал, что Кольев так быстро от него избавится. Хотя чего тут удивляться.

Значит, Эбель больше для проекта не нужен. Алгоритм внедрения Селены отработан и, скорее всего, её цифровая копия хранится не у учёного, а у генерала.

— Да, Егор, — сказала Иби. — Я думаю, она на каком-то носителе. Возможно, на отдельном сервере или внешнем накопителе.

— Нужно найти этот носитель и уничтожить, — сказал я. — Если только они её в какое-нибудь «облако» не залили.

— Согласна. Но где его искать?

— Если найдём Ингу, найдём и носитель.

Я уже собирался идти в дежурную часть, чтобы узнать адрес убийства, как Степаныч окликнул:

— Фомин, питомца своего не забудь. С собой возьми.

— Какого питомца? — остановился я.

— Очевидно, меня, — проговорил Петя Коровин, появившись в коридоре.

Петя, казалось, вовсе не обиделся на Степаныча, который шутливо назвал его питомцем, даже улыбался.

Чёрт, я совсем про Петю-то и забыл. Вот он сейчас вообще не к месту.

— Егор, — сказала Иби, — Пётр ведь помог тебе избежать наезда авто. Когда «Жигули» тебя чуть не сбили.

— Это было случайно, — сказал я. — Он выронил бутылку и кокнул водиле стекло. И что теперь, я ему по гроб жизни обязан?

— А вдруг ещё какая случайность произойдёт? — хихикнула Иби. — А он снова тебе поможет.

— Рассчитай вероятность такой случайности, — буркнул я.

— Я не могу это рассчитать. Это не поддаётся моделированию, — озадаченно ответила она.

— Да ладно, я же шучу, — мысленно улыбнулся я.

Конечно, возьму его с собой, не оставлять же одного. Пусть рядом выгуливается. Глядишь, толк с него когда-нибудь будет. Через годик-два. Или через пять.

Я смотрел на Петра. Нелепое сложение, короткие гномьи ножки, румяные щёки, улыбка светится добротой, да ещё этот по-детски открытый взгляд. Ну какой из него опер? Из него даже Деда Мороза не вышло бы. Он бы все подарки первому встречному раздал.

— Собирайся, Пётр, — сказал я. — У нас убийство.

Мы вошли в квартиру, где произошло преступление.

На диване лежал труп, а над ним, склонившись, уже колдовал судмедэксперт. Ощупывал тело Эбеля, проверял на наличие переломов, повреждений и прочих внешних воздействий, которые могли повлечь смерть.

Криминалист Аркаша Катастрофа мазал дактилоскопической кисточкой, обмакивая её в тёмный порошок, проводил по журнальному столику возле дивана, где стояли кружки. Судя по виду входной двери, её он уже обработал.

После нанесения порошка любой объект становился непрезентабельным, будто его вымазали в саже или закоптили. Особую неряшливость и бомжеватость придавали крупные мазки, ведь порошок наносился кистью, а не каким-нибудь напылением. И «текстура работы» сохранялась. Но для Аркаши это было высшее художество. Он смотрел на свои мазки, как авангардист на картину.

На диване было довольно много крови, а у трупа отсутствовали четыре пальца, все на левой руке. Просто отрублены.

Рядом, на полу, валялся окровавленный кухонный топорик. Старый, советский. На лезвии ещё виднелась штамповка: «Цена 1 ₽ 50 коп.»