Я откинулся в сиденье, весь в поту, чувствуя дрожь в руках. Сквозь триплекс было видно, как догорают развороченные немецкие позиции. Задача выполнена.

И в этот момент, когда чувство выполненного долга и странной, чужой гордости заполнило меня, мир снова дрогнул. Рёв двигателя начал таять, растворяясь в тишине. Запах гари и пороха сменился запахом пыльного матраса. Железные стены танка поплыли, стали прозрачными. И я, уже не командир танка, открыл глаза в темноте своего дома, сжимая в потных ладонях края одеяла.

Полежав немного, я встал, подошёл к окну. Уже светало, но только так, едва-едва. На улице ни людей, ни огней, лишь тёмные силуэты крыш да угрюмые очертания деревьев на фоне чуть светлеющего неба.

Достал из шкафа чистую одежду: брюки, футболку, ветровку. Скинул немецкий мундир, переоделся. Идея, навязчивая и не дававшая покоя с момента пробуждения, оформилась в решение.

Объехать всё. Каждую позицию. Мало ли…

Есть не стал, воды кружку выпил, и проверив давление в велосипедных шинах, выкатил велосипед за ворота.

Наверх по четвертой, там, на перекрестке, в переулок ведущий к восточному валу. Велосипед мягко поскрипывал, шины шуршали по мелкому камню.

Сначала показались окопы внутреннего, последнего рубежа, сейчас они были пусты, но в случае опасности занять места на этих позициях недолго. Объехав окопы по узкой, утоптанной тропинке, я упёрся в небольшой ров отделяющий последний рубеж от следующего кольца обороны. За ним — частокол из кольев с натянутой, как струны, колючей проволокой, блестящей холодными каплями росы. И уже потом — основные заграждения: толстые, врытые в землю столбы с рядами колючей проволоки в несколько слоёв, переплетённой так, что не продраться ни человеку, ни зверю. В нескольких местах виднелись аккуратные таблички: «МИНЫ».

Дорога, вернее, то, что от неё осталось, вильнула вдоль колючки. Я слез с велосипеда и повёл его рядом, внимательно глядя под ноги. Здесь, между линиями заграждений, земля была утрамбована тысячами ног, испещрена колеями от телег и тягачей.

Дальше дорогу преграждал противотанковый ров. Глубокий, с отвесными стенками, усиленными плетнём и горбылём. Через ров были перекинуты узкие, съёмные мостки из толстых досок — для своих. Сейчас они были на месте. Я перекатил через них велосипед, снова сел в седло.

За рвом начиналась зона основных огневых позиций. Земля здесь была изрыта и перекопана основательнее. Вместо длинной траншеи — система отсечных позиций, бетонные колпаки пулемётных дотов, присыпанные дёрном, и открытые орудийные дворики.

В одном таком дворике, за мешками с песком, стояла противотанковая пушка. Похоже что та самая из которой стреляли мы с Саней, немецкий трофей. Её щит был испещрён сколами и надписями мелом, а ствол, тщательно протёртый, смотрел в щель между насыпями. Возле неё никого не было, но неподалеку, в темном проеме блиндажа, показалось какое-то шевеление.

Не задерживаясь, я проехал дальше. Тропинка нырнула в неглубокий лог, и из-за бруствера показалась угловатая, приземистая тень, врытая в землю по самые катки. Мотолыга — наша старая, гусеничная машина.

Её корпус, когда-то хаки, сейчас был покрыт слоем нарочито грубой мазни — грязи, перемешанной с известью, чтобы разбить силуэт. На месте штатной башни была смонтирована самодельная башенка из сваренных бронелистов, и из неё, как жало, торчал длинный, массивный ствол крупнокалиберного МГ-131, наверняка снятого с одного из немецких самолетов. Пулемёт был прикрыт от осколков щитком, сваренным из стального листа. Судя по свежим следам сварки, поставили его сюда недавно, раньше тут был ДШК, а теперь вот, из трофеев. Вообще за последнее время всё что можно, переделывалось под «немцев», под те виды оружия к которым имелись боеприпасы.

Машина стояла не просто в укрытии — она была вкопана. Гусеницы по нижний край ушли в грунт, корпус обсыпан бруствером из мешков с землёй. Над позицией возвышалась лишь эта башенка с пулемётом. Получился не танк, а стационарная огневая точка с возможностью передислокации. Из её капонира простреливалась вся низина и подступы к соседнему доту.

Я притормозил. Из приоткрытого люка, окутанный парком от дыхания, выглянуло заспанное, моложавое лицо механика-водителя. Он, узнав, кивнул, зевнул и скрылся внутри. Я тронулся дальше, оставляя эту вросшую в нашу оборону стальную кочку позади.

Тропинка, петляя между земляными валами и позициями, медленно, но верно вела меня к восточному командному пункту — центральному блиндажу этого сектора. Если Ванька и прошел через восточный, то здесь отметился точно.

Само сооружение было зарыто в землю и замаскировано. К двери, обитой жестью, вела короткая лестница вниз. Я положил велосипед, спустился по ступеням и, потянув на себя дверь, вошел внутрь.

Внутри было темно, горела одна-единственная лампа-коптилка. За грубым столом из досок сидели двое. Я знал их обоих: Степан, из пришлых, и Мирон, наш, ветеран, с самого начала. Они подняли головы при моем появлении.

— Здорово мужики, — кивнул я, скидывая капюшон ветровки.

— И тебе не хворать, — хрипло отозвался Степан. — Чего так рано?

— Ребята, тут такой вопрос… Моего Ваньку не видели?

Они переглянулись. Мирон тяжело вздохнул, потер ладонью щетинистую щёку.

— Ваньку? Нет, Василий. Не видели.

Я постоял секунду, кивнул, словно просто получил рядовой доклад.

— Понятно. Ладно, дальше побегу.

Выехав с восточного участка, я свернул на центральную дорогу и, прибавив ходу, направился к северному флангу. Раз здесь не видели, может, там? Но северный фланг был самым глухим, выдвинутым далеко вперёд. Если Ванька шёл с той стороны, его должны были скорее подстрелить, чем пропустить. Тем не менее, я проехал вдоль окопов', миновал бетонный дот, где дежурили трое, и получил в северном блиндаже такой же ответ: «Не было тут никого, Василий». Надежда, и без того слабая, окончательно испарилась, шансов больше не было.

Развернув велосипед, я поехал к штабу, и вскоре уже толкал тяжелую, обитую войлоком дверь.

Внутри было «густо» от табачного дыма. За столом, заваленным картами и заставленным стаканами, в дымовой завесе сидели четверо.

Прямо передо мной, обхватив голову руками, Твердохлебов. Рядом с ним, нервно постукивая пальцами по столу, —напряжённый Штиль. Слева от них, откинувшись на спинку табурета и куря самокрутку, сидел Олег.

Справа, что неожиданно, я увидел Василича.

Все четверо на секунду замолчали и повернули головы ко мне.

Молча кивнув в ответ на тяжёлые взгляды, я опустился на свободный табурет в углу, под низким, закопчённым потолком.

Сначала я просто слушал, давая усталому сознанию втянуться в русло чужих голосов. Твердохлебов, нахмуренный, водил пальцем по карте северного фланга.

— … значит, основной удар танков ждём здесь, у высотки. Первая и вторая линия должны встретить их перекрёстным огнём, а потом отходить по траншее сюда, на запасные позиции. Если проломят — вступает резерв.

Штиль что-то быстро помечал в блокноте, его лицо было скрыто дымом.

Именно тогда до меня начало доходить. Они говорили о предстоящей атаке. О тяжёлом, кровавом, классическом штурме с артподготовкой, танками и волнами пехоты. В их расчётах, в распределении сил, в тревоге за резервы — не было и намёка на ту единственную, призрачную переменную которую мне удалось «добыть».

— Вы что, всерьёз рассчитываете, что они ударят всей силой? — не выдержал я, и мой голос прозвучал резко, нарушая ритм их тяжёлого планирования.

Все взгляды разом устремились ко мне из дымовой пелены. Твердохлебов тяжело вздохнул, и я поймал быстрый, предостерегающий взгляд Олега. Они оба знали, о чём я. Но Штиль и Василич — нет.

— А как ещё, Василий? — спросил Твердохлебов, и в его тоне звучало не раздражение, а усталая констатация факта, адресованная скорее непосвящённым.

— Но договорённость… — начал я, тщательно подбирая слова, чтобы не выдать лишнего. — С полковником. Он дал слово.