Я осмотрелся.

Поверхность судна напоминала свалку армейского арсенала. Часть зенитных установок стояла в боевом положении — стальные пауки на раздвинутых станинах, их стволы, влажные от тумана, задраны под разными углами. Другие, под брезентом, были разобраны: лафеты лежали на боку, стволы в козлах, а механизмы наведения упакованы в ящики. Всё это переплеталось с рядами снарядных коробов, образуя лабиринт из тёмного металла и мокрого брезента.

И на этом фоне полусобранного железа особенно выделялись два живых, готовых к немедленному действию элемента: на носу и на корме, на открытых стальных турелях, чернели силуэты крупнокалиберных пулемётов. Их массивные стволы — главная угроза для любого незваного гостя на воде.

Я заглянул в рубку. Внутри царил полумрак, лишь компас светился тусклым зеленоватым пятном. Олег уже действовал, вцепившись в ледяные спицы штурвала, тянул его на себя. В ответ — сухой, скучный скрежет, но никакого ощутимого отклика. Баржа, отяжелевшая от десятков тонн разнородного груза, продолжала свой медленный, неуклонный разворот.

— Клинит, — сквозь стучащие зубы выдохнул он, упираясь плечом в колонку. — Помогай!

Я встал рядом, так же вцепившись в спицы. Мы крутили штурвал вдвоём, как будто пытались вручную провернуть саму баржу. Мускулы на руках вздулись буграми, спина заныла. И лишь после нескольких секунд борьбы из глубины корпуса донёсся низкий, стонущий гул, после чего многотонная махина начала нехотя поворачивать нос по течению.

Но удержать курс оказалось не легче. Плоскодонная баржа с высокой надстройкой и беспорядочным грузом ловила каждое движение воды. Штурвал то вдруг шёл легко и пусто, то его снова закусывало, и мы боролись с ним, чувствуя, как судно живёт своей, непокорной жизнью. Мы не управляли — мы лишь корректировали дрейф, постоянно подруливая.

Катер выплыл из тумана внезапно — сначала послышался приглушенный рокот его дизеля, потом в белесой пелене появился темный, низкий силуэт. Он подошёл вплотную к нашему борту, почти не снижая хода. С его палубы ловко швырнули два тяжёлых, смолёных конца. Олег и я, выпустив из рук наконец-то послушный штурвал, бросились ловить скользкие канаты, намертво наматывая их на мощные стальные кнехты на корме баржи.

— Вяжи! — раздалась с катера сдавленная команда, и мы ощутили, как тросы натянулись, превратившись в струны. Раздался новый, более мощный и уверенный рокот — дизель катера взревел, взяв нагрузку. Баржа дрогнула, нос её медленно начал разворачиваться по направлению буксира. Тросы натянулись до звона, высекая из воды брызги, но выдержали. Катер, тяжело пыхтя, взял нас на буксир, и неповоротливая махина наконец-то послушно поплыла за ним, как огромный, сонный кит за своей рыбой-поводырем.

Плыли не очень долго, оказавшись напротив убежища как раз тогда, когда туман начал сереть и редеть, превращаясь в рваные клочья. Берег здесь был низким, пологим, с плотным грунтом. Катер мастерски подтолкнул нос баржи к самой кромке, и днище с глухим скрежетом коснулось дна. Швартовы перекинули на берег, где уже ждали остальные наши ребята.

Разгрузка началась немедленно, под прикрытием последних клубов тумана. Таскали молча, лихорадочно, понимая, что время работает против нас. Сначала переносили самое лёгкое: ящики с оптикой, инструменты, разобранные механизмы наведения. Их бережно, но быстро передавали с баржи на руки людям, стоящим по колено в ледяной воде, которые несли груз выше, на берег.

Потом взялись за сами зенитки. Те, что были в козлах, снимали с палубы с помощью рычагов-ломов, медленно и осторожно стаскивая тяжёлые стволы. Лафеты, особенно собранные, были самой тяжёлой частью — их волокли по сходням, сбитым наскоро из досок, срываясь и поскальзываясь, обливаясь потом, несмотря на прохладу. Каждый элемент, каждый ящик со снарядами требовал усилий нескольких человек.

На берегу уже кипела другая работа. Часть людей сразу уносила трофеи вглубь прибрежных зарослей. Там, под густыми кронами старых ив и карагачей, стволы укладывали на траву, лафеты ставили под навесы из брезента, ящики аккуратно штабелировали. Работали полчаса, может, больше — время в таком аду растягивается. Руки и спина горели огнём, дыхание сбивалось, но останавливаться было нельзя.

Когда последний ящик со снарядами скрылся в лесной чаще, а пустая баржа, отвязанная, начала медленно отходить от берега, мы стояли, тяжело дыша и наблюдая. Именно тогда Олег, вытирая пот со лба грязным рукавом, хрипло произнес:

— Надо её добить.

Я медленно повернул голову к нему. Андрей тоже поднял взгляд.

— Зачем? — спросил я, чувствуя, как усталость делает голос глухим. — Пусть плывёт. Чем дальше её течением отнесёт, тем сложнее будет понять, где её обчистили. Они начнут искать там, где её найдут выброшенной на берег или где она затонет. А не здесь.

Олег резко кашлянул, плюнул в воду.

— Под водой её вообще не найдут. А так — она как улика. Плывёт себе и плывёт. Рано или поздно наткнётся на их же патруль. Они поднимут тревогу, начнут прочёсывать берег по всему маршруту.

— Они и так начнут, когда хватятся пропажи, — парировал я. — Но если баржа исчезнет без следа, они первым делом прочешут все места где ее можно спрятать, и тогда, сам понимаешь, быстро придут сюда. А так… они получат головоломку.

— Идеалист, — мрачно проворчал Олег. — Они не головоломки разгадывать будут, а с двух берегов прочёсывать начнут. Методично. И до нас дойдут. А баржа на дне — это чисто. Никаких вопросов.

Мы помолчали, глядя, как судно становится всё более призрачным в рассеивающемся тумане.

— Делай как хочешь, — наконец, пожимая плечами, сказал я. — Только учти — взрыв или стрельба сейчас звук на всю округу. А у нас тут целый склад на берегу, который ещё два часа разбирать будем.

В диалог вмешался Андрей, до сих пор молчавший.

— Он прав, — кивнул он в мою сторону. — Тишина сейчас дороже. Пусть плывёт.

Олег задумчиво смотрел на удаляющуюся баржу.

— Чёрт с ней, — сквозь зубы выдохнул он наконец, отворачиваясь. — Пусть плывет…

Спор был исчерпан. Баржа, покачиваясь, медленно растворялась в серой дымке рассвета.

Еще несколько часов ушло на то, чтобы окончательно запрятать трофеи вглубь чащи, замаскировав свежие следы. Связались со станицей, доложили обстановку. Оттуда пообещали прислать несколько грузовиков кружным, дальним путём — ждать минимум до вечера. Наступила вынужденная пауза, время тянулось медленно и тревожно.

Именно в этой гнетущей тишине ожидания мысли снова, с неотвратимой силой, вернулись к сыну. Ванька. Каждая минута промедления могла стать для него последней. «Если не сейчас, то уже никогда», — гвоздём засело в мозгу. План, безумный и отчаянный, начал вызревать в глубине сознания, но не хватало последней детали, спускового крючка.

Её предоставил Семеныч. Проходя мимо с котелком в руках, он кивнул мне, и намекая на форму (а я так и щеголял в майорских погонах) с усталой усмешкой бросил:

— Ну что, герр майор, продолжаем службу фюреру?

Обычная шутка. Но фраза «герр майор» прозвучала как щелчок. Майор. Форма майора. Офицер. Их не бросают. Их эвакуируют в первую очередь.

Я нашёл Олега у ручья. Отвёл в сторону, подальше от чужих ушей.

— Слушай. Есть план.

Олег вытер губы, изучая моё лицо. В его взгляде не было удивления, только привычная готовность к худшему.

— Говори.

— Нужно найти небольшую группу немцев. Патруль, пост, маленький лагерь. Уничтожить. А меня оставить там. Контуженного. Говорить не могу, не слышу, руки трясутся. В этой форме, — я указал на гимнастерку, — на дороге не оставят.

Олег слушал, не перебивая.

— Самоубийство, — тихо констатировал он, но не как возражение, а как факт.

— Возможно. Но это шанс. Единственный. Я изнутри увижу, как там всё устроено. Где содержат, как охраняют. Может, даже смогу найти его. А когда начнётся и они полезут на станицу, «подсоблю» по возможности.