— Это чистое самоубийство, — первым возразил Саня. — Один крик, один выстрел — и всё. Нас размажут.

— Не самоубийство, хирургическая операция. Нам не нужно уничтожать конвой. Нам нужно снять с него конкретный «орган». Тишина и туман — наши главные союзники. У них дисциплина, но и рутина. После долгого перехода часовые засыпают. Я уже так делал.

— А если там охраны вагон и маленькая тележка? — вставил Олег, пристально глядя на меня.

— Тогда извини. — развёл я руками, вариантов кроме предложенного у меня не было.

Семеныч тяжело вздохнул, но в его взгляде уже мелькал интерес.

— Теоретически… если место стоянки будет удобным для такого… Но… Но это так, на тоненького…

— На тоненького, — согласился я. — Но шанс. Прямой штурм — верная гибель. Ожидание — даст им время развернуться. А это… это риск. Расчетливый риск. Мы заберём не то, что они готовы отдать с боем, а то, о чем они даже не подумают, что это можно украсть.

Андрей хмыкнул, но уже без прежнего скепсиса.

— Воровать зенитки у немцев из-под носа… Это наглость…

— Так и есть, — я посмотрел на каждого. — Решаем. Кто за то, чтобы попробовать?

Олег первым медленно кивнул.

— Я готов.

За ним кивнул Семеныч, потом, после паузы, — Андрей. Саня промолчал, но и не возразил. Витя просто поднял большой палец.

— Значит, решено, — сказал я, чувствуя, как тяжелый камень действия сменяет в груди ледяную глыбу бессилия.

Ждать долго не стали. Как только убедились, что конвой ушел на достаточное расстояние, начали готовиться. Двигаться решили на мотоциклах: на трофейном «Цундаппе» и нашем «Урале». Семеныч, помогавший выкатывать мотоциклы, внимательно посмотрел на меня и спросил:

— Ты немецкий не знаешь, случайно?

Я кивнул, поправляя неудобный воротник гимнастерки.

— Знаю. Только плохо. «Ахтунг», «хенде хох» и «Гитлер капут».

— Жаль, — вздохнул Семеныч. — Форма уж больно к лицу. Прямо вылитый фриц…

Фриц не фриц, но форма действительно была удобной и почти впору. В плечах только немного тесновато поначалу, но после нескольких резких движений что-то тихо хрустнуло на спине, и полегчало.

В коляску «Цундаппа» сложили всё необходимое, превратив её в арсенал. «Вал» с глушителем — главный инструмент тихой работы. Четыре острых, с черненными клинками ножа в ножнах. Мотки мягкой, просмоленной пеньковой веревки — и для связывания, и для крепления. Прорезиненные мешки для одежды — ключевой момент после ледяной воды. Бинокль, гранаты и патроны. Всё было проверено, уложено быстро и без лишних слов.

Луны снова не было, и видимость оставляла желать лучшего. Я сел за руль «Цундаппа» — потому что в темноте видел чуть лучше остальных. Выдвинулись вшестером. Я, Олег, Саня и ещё трое проверенных парней. Основная миссия ложилась на нас с Олегом — проникнуть, снять посты, угнать баржу. Остальные должны были обеспечивать прикрытие с берега и встретить нас на катере в условленной точке, в километре ниже по течению.

Ехали не быстро, буквально наощупь, но догнали береговой патруль быстро. Немцы, не видя дороги, еле ползли, основательно отстав от катеров с баржами. Мы, зная местность, шли параллельно, в сотне метров левее.

Светало рано. И чуть только на востоке забрезжила серая полоса, конвой встал на дневку, выбрав для стоянки широкий разлив реки с обрывистым берегом. От реки, как и было предсказано, поднимался туман. Густой, молочно-белый, он стлался по воде, затягивая и баржи, и берег.

Близко не подъезжали. Затормозили в неглубокой промоине, скрытой кустами, в километре от лагеря. Оттуда, быстро раздевшись и переложив оружие и сухие вещи в непромокаемые мешки, вошли в воду. Река встретила ледяным объятием, перехватывая дыхание. Плыли, кажется, недолго, но каждый метр давался зубодробильной дрожью. Выбрались на противоположный берег, уже в полосе тумана, и, едва сдерживая стук зубов, стали пробираться к лагерю, надевая поверх мокрого белья сухую одежду из мешков.

— Туман ещё часа два продержится, потом рассосётся, — прошептал Олег, его лицо казалось серым в белесой пелене. Я был с ним полностью согласен.

Подходили, вжимаясь в землю, стараясь не шуметь. Залегли в двадцати метрах от первого немецкого поста. Двое часовых в касках, в плащ-палатках, стояли возле обрыва. Всё по-военному, серьезно, но в их позах читалась усталость после ночного перехода.

— Подождем, пусть расслабятся, — сказал я Олегу. — Потом начнём.

Шум в лагере, поначалу довольно оживлённый — команды, лязг железа, — стал постепенно стихать. Немцы, видимо, решили отдохнуть, пока не рассеется туман.

Когда движение практически затихло, мы начали. Действовали синхронно, понимая друг друга с полувзгляда. Два почти неслышных хлопка из «Вала» — и первый пост рухнул в траву, не успев издать ни звука. Подобравшись к краю лагеря, мы установили ещё один пост прямо напротив баржи. Двоих солдат, куривших у воды, сняли ножами, утащив в сторону от открытого участка.

Стоя у обрыва и впиваясь взглядом в белесую пустоту тумана, я ловил себя на странной, холодной мысли. Всё только что произошедшее — слежка, ледяная вода, бесшумное устранение постов, сам захват — не вызвало ни адреналина, ни всплеска эмоций. Была лишь механическая уверенность в каждом движении. Как будто я не участвовал в дерзкой вылазке, а просто выполнил давно заученную, монотонную работу.

И в этой отстраненности я увидел пропасть. Пропасть между нами — «станичниками» — и теми немецкими солдатами, что только что стояли на постах. Они, несомненно, умели воевать. Дисциплина, выправка, отработанные до автоматизма действия, четкое несение службы. Они были правильными солдатами.

Мы же, прошедшие через сотни стычек в этом аду нового мира, стали чем-то иным. Опыт для нас перестал быть набором навыков. Он превратился в инстинкт, в шестое чувство. Тело само знало, как прижаться к земле, чтобы стать её частью. Уши отфильтровывали из какофонии ночи один-единственный опасный звук — чирканье зажигалки, зевок, неосторожный шаг по гравию. Глаза в темноте видели не черноту, а оттенки черного, угадывая силуэт за силуэтом.

Для тех немцев эта стоянка была этапом марша, рутиной. Они думали об отдыхе, о горячем кофе, о том, когда сменится пост. Они смотрели в туман и видели помеху для видимости. Мы смотрели в тот же туман и видели идеальное прикрытие. Их выучка говорила: «Держать дистанцию, наблюдать, докладывать». Наш инстинкт шептал: 'Они не увидят тебя за два метра.

Олег, снимавший часового, сделал всё идеально не потому, что так написано в уставе диверсанта. Он сделал это потому, что его руки, его тело помнили сотню подобных движений. Он предугадал, куда тот кинется, ещё до того, как мозг часового отдал телу команду. Это было превосходство не в силе и даже не в хитрости. Это было превосходство существа, сросшегося со стихией ночи, хаоса и смерти, над существом, которое лишь носит её форму.

Они — слепые котята в тёмной комнате, жмущиеся к стенам. Мы — пауки, знающие каждую трещину в этой комнате на ощупь. И в этом знании не было ни гордости, ни злорадства. Была лишь злая уверенность в том, что завтра или через день эти «котята» поведут в бой танки и вызовут бомбардировщики.

Баржу мы толком не видели — туман у воды был особенно густым, «молочным». Лишь угадывался её высокий, темный бок. Под прикрытием этой белой пелены подобрались к самому трапу. На барже, судя по всему, народу было немного. Двое в рубке, двое на корме — вот и вся охрана.

По трапу поднялись по-кошачьи, прислушиваясь к каждому скрипу. Олег двинулся к рубке, я — к кормовым часовым. Глухие звуки борьбы, короткий, подавленный стон, тяжкое падение тела на палубу — и баржа наша.

Работали быстро и молча. Олег отдавал швартовы, я поднимал тяжёлую якорную цепь, следя за тем чтобы не звенеть железом. Когда закончил, баржа, почувствовав свободу, дрогнула и медленно, лениво развернулась носом по течению. Сначала её движение было едва заметным, потом она набрала ход, подхваченная водой. Мы замерли у бортов, вцепившись в холодные поручни, вглядываясь в непроглядную белую стену вокруг. Берег, лагерь, другие баржи — всё растворилось, исчезло, как и не было.