Замерев на несколько секунд, я слушал этот звук. Неожиданно в горле встал ком. Я резко отвернулся, сунул часы в рюкзак, поверх ампул. Тиканье стало приглушённым, но всё ещё слышным.

Больше в этом крыле ничего ценного не было. Я выглянул в окно, выходящее на руины главного корпуса. Вроде недолго и бродил, но свет, и без того тусклый, начал густеть, предупреждая о том что приближается вечер.

С последними проблесками серого дня я выбрался из станции скорой и быстрым шагом, почти бегом, двинулся обратно к своему подвалу. Топот моих унтов по снегу и тихое, назойливое тиканье за спиной были единственными звуками, сопровождавшими меня в этом безвременье.

До подвала добрался уже в полной темноте. Пока бродил по больнице, серый, бессолнечный день незаметно угас, перетёк в вечер, а вечер — в глухую, плотную ночь, какая бывает только под этим вечным, тяжёлым одеялом туч. Луны не было видно, звёзд тоже — просто чернота, обступившая со всех сторон.

Шёл почти на ощупь, ориентируясь на память ног, и только когда нырнул в пролом, позволил себе выдохнуть.

Внутри было черно и холодно, как в могиле. Покопавшись в рюкзаке, нашарил зажигалку. Щёлкнул. Жёлтый язычок пламени вырвал из темноты знакомые очертания: матрас, куча дров, пустая кастрюля. Собрал щепу, газету.

Костер разгорался неохотно, пришлось подкладывать тонкие дощечки, раздувать, ждать, пока пламя наберёт силу. Наконец огонь загудел увереннее, отгоняя тьму и возвращая в этот бетонный мешок подобие жизни.

Поставил снег греться. Пока вода закипала, разложил трофеи. Ножницы, лезвия, зажигалку, ампулы. Часы достал отдельно, поставил на выступ стены, рядом с матрасом. Они всё так же ровно отсчитывали секунды. Тик-так. Тик-так. Стрелки показывали четверть третьего, перевел на двенадцать, так чтобы удобнее было отсчитывать.

Вода закипела. Я бросил в кружку крошечный кусочек мёда, залил кипятком, размешал ложкой. Сладкое тепло разлилось по груди, опустилось в желудок. Глюкозу решил не трогать — приберечь на крайний случай, когда мёд кончится.

Выпив свое варево, лёг, подложив руку под голову, и уставился на пляшущие тени на потолке. Тиканье часов вплеталось в потрескивание дров, создавая странный, почти убаюкивающий ритм. Спать. Надо спать. Завтра снова к порталу. Потом, может, ещё куда-нибудь схожу.

Спал чутко, как зверь в норе. Каждые полчаса-час вставал на автомате, почти не просыпаясь, подкидывал в огонь очередную доску. Тело само знало, когда холод начинал подбираться слишком близко. Рука нашаривала дрова, отправляла их в пламя, и я снова проваливался в темноту без сновидений.

В какой-то момент — не знаю, сколько времени прошло, часы на стене тикали своё, безразличные к моему сну — я проснулся окончательно. Не от холода. От чего-то другого.

Прислушался.

Костер почти погас, только редкие угли тлели в пепле, отбрасывая слабый, пульсирующий отсвет. Часы на стене продолжали свой монотонный отсчёт. Тик-так. Тик-так. И сквозь этот ровный ритм — что-то ещё.

Я замер, стараясь дышать бесшумно. Звук шёл снаружи, сверху. Не вой ветра и не скрип снега под его порывами. Что-то другое. Более тяжёлое. Ритмичное. Шаги? Несколько пар, осторожные, но не крадущиеся. Или просто настолько плотный, слежавшийся снег, который проминается под весом…

Я сел на матрасе, стараясь не шуметь. Натянул унты, не затягивая ремешки, чтобы не тратить время. Зажигалку — в карман. Нож — за пояс. Газовый ключ, тяжёлый и надёжный, взял в правую руку. Часы на стене громко тикали, сунул их под спальник, надеясь приглушить тиканье.

Шум повторился. Ближе.

Я поднялся и, ступая на одних носках, стараясь не производить ни звука, двинулся к выходу. С каждым шагом сердце отбивало свой собственный, ускоряющийся ритм, перекрывающий и часы, и потрескивание углей.

У пролома замер, прижавшись спиной к холодной бетонной стене. Выглянул.

Снаружи начинался рассвет. Серый, бессолнечный, такой же, как все предыдущие в этом мире. Тьма не рассеялась — она просто сменила плотность, стала прозрачнее, из чёрной превратилась в густо-сизую, а потом, постепенно, в привычный плоский, ровный свет, льющийся с низкого, тяжёлого неба.

И в этом свете, метрах в пятидесяти от входа в подвал, стояли люди.

Дикари. Трое. Те же яркие, нелепые лоскуты одежды, те же длинные копья, те же безликие, пустые лица, обращённые в сторону руин. Они не двигались. Просто стояли, всматриваясь куда-то вдаль, словно прислушиваясь к чему-то, слышному только им.

А потом один, тот, что в центре, медленно, с механической плавностью, повернул голову и уставился прямо на пролом, за которым стоял я.

Я вжался в холодный бетон, стараясь слиться с ним, стать тенью. Дикарь смотрел прямо на меня, но или не видел, или ему было всё равно.

Секунда, другая. Потом он так же медленно, плавно, повернул голову обратно. Все трое постояли ещё немного, молчаливые, неподвижные, словно статуи, забытые в этом ледяном безмолвии. Ветер трепал яркие лоскуты их одежды — розовые, жёлтые, ядовито-зелёные пятна на сером фоне руин.

Затем, без всякого видимого сигнала, они развернулись и двинулись прочь. Не оглядываясь. Не ускоряя шага. Просто пошли, переставляя ноги с той же механической, бездумной плавностью.

Я выдохнул. Выждал минуту, другую. Потом бесшумно, крадучись, выбрался из пролома и двинулся следом.

Дистанцию держал максимальную — метров семьдесят, не меньше. Здесь, на открытом пространстве, любой звук разносится далеко, а снег, даже слежавшийся, выдаёт шаги. Но унты работали отлично, а ветер дул в мою сторону — запах, если они вообще полагались на запах, относило от них.

Они шли уверенно, без колебаний. Ни разу не остановились, не оглянулись. Тропа, протоптанная их предыдущими визитами, угадывалась даже под свежей позёмкой. Курс держали на восток, туда, где среди руин темнел остов автосервиса. Значит, не всё выгребли, что-то ещё осталось.

Так и вышло. Дикари подошли к пролому в стене, и один, тот, что покрупнее, нырнул внутрь. Двое остались снаружи, безучастно глядя по сторонам. Я залёг за грудой битого кирпича, стараясь дышать через раз, чтобы пар изо рта не выдал.

Минута. Две. Три. Внутри заскрежетало, заскрипело — волокли что-то тяжёлое по бетонному полу. Наконец из пролома показался дикарь. Он тащил капот. Ржавый, помятый, с вырванными петлями. За ним следом выволокли покрышку — большую, грузовую, с дырой в боку.

Я подождал, думал будет еще что-нибудь, но нет, только этот хлам.

Не задерживаясь, они подняли добычу, распределили — двое потащили капот, один надел на себя покрышку, и двинулись обратно.

Я крался за ними, забыв и про холод, и про усталость. Всё внимание — на пёстрые спины, маячившие впереди. Шли они медленно, груз был тяжёлым, но ни разу не остановились передохнуть, не переложили ношу. Словно не чувствовали веса. Или чувствовали, но это было неважно.

Знакомый пустырь. Знакомая площадка утоптанного снега. И над ней марево. Чуть заметная рябь воздуха, как над раскалённым асфальтом. Прозрачное, почти незаметное, если не знать, куда смотреть. Но я знал.

Дикари, не замедляясь, вошли в него. Капот исчез первым — просто растворился, перерезанный ровной, невидимой линией. Покрышка следом.

Я рванул.

Унты взметнули снег, ноги понесли быстрее, чем за всё время в этом мире. Сорок метров. Тридцать. Двадцать. Десять. Марево всё ещё висело, чуть подрагивая, словно колеблясь — закрываться или подождать.

Пять метров. Я прыгнул, вытянув вперёд руку с газовым ключом, будто это могло помочь удержаться на пороге, и…

И приземлился на утрамбованный снег.

Марево исчезло. Беззвучно, без следа. Просто раз — и нет.

Не веря себе, я поднялся, покрутился вокруг на что-то еще надеясь, но нет, портала не было. Сзади, вдалеке, чернел пролом моего подвала. Впереди — только снег, руины и низкое, давящее небо.

Я выждал еще какое-то время, надеясь на чудо. Потом развернулся и медленно, ссутулившись, побрёл обратно.