Но их нет.

Может выжившие, которые пришли позже, убрали, закопали?

Радиация, холод, голод — а они находят силы хоронить мертвецов? — Нет. Люди в таком аду думают в первую очередь о себе.

А может дикари? Ну а что, они приходят сюда за хламом. За капотами, покрышками, ржавыми баками. А что, если это они сейчас собирают железо, потому что останки людей уже унесли?

Я вспомнил их лица. Пустые, безжизненные глаза. Механические, плавные движения. Они не казались злыми или жестокими. Они вообще не казались живыми в привычном смысле. Они просто выполняли функцию, словно чистильщики, или падальщики.

Я поёжился, хотя костёр горел жарко. Мысль казалась безумной, но ничего другого в голову не приходило.

Я уже проваливался в дрёму, когда в сознании прорезался какой-то звук. Не тот, к которому я привык за эти дни. Не вой ветра, не скрип снега, не треск дров в костре.

Что-то другое. Низкое, нарастающее, вибрирующее.

Сначала я подумал — уши. Радиация, недоедание, бессонница — мало ли отчего может зашуметь в голове. Но звук не уходил, не таял, а становился чётче, ровнее. В нём появился ритм, пульсация, которую я не мог не узнать.

Вертолёт.

Я сел на матрасе, не веря своим ушам. Часы на столе тикали равнодушно, а звук рос, заполнял собой тесную комнатку, пробивался сквозь бетон и снег. Рокот лопастей, ровный гул двигателя — я слышал это тысячу раз в той, другой жизни. И здесь, в этом мёртвом, выстуженном аду, этот звук казался невозможным чудом.

Я вскочил. Унты натянул даже не затянув ремешки. Схватил на бегу зажигалку и нож, механически сунул в карманы. Вылетел из комнатки, взлетел по лестнице, едва не поскользнувшись на обледенелых ступенях.

Снаружи — серый, плоский свет. Небо низкое, тяжёлое. И в этом небе, совсем низко, почти над самыми крышами, висел вертолёт.

Большой, тёмный, с длинным хвостом и стеклянной кабиной. Он шёл неровно, кренясь, словно пилот пытался удержать машину в воздухе из последних сил. Винты резали сырой воздух с надсадным, захлёбывающимся воем.

Рядом с автосервисом торчали остатки пожарной лестницы, ведущей на крышу. Я ухватился за ржавую перекладину, подтянулся, перескакивая через провалы. Ладони обожгло холодом, но я не чувствовал, устремив всё внимание — туда, в серое небо.

Забравшись наверх, я вытянулся, всматриваясь. Отсюда вертолёт был виден лучше, он шёл со стороны центра города, низко-низко, едва не цепляя верхушки руин. Я видел кабину, тёмные пятна стёкол, иллюминаторы. Видел, как борт слегка дымит — тонкая, едва заметная струйка черни на фоне серого неба.

Подбит. Он был подбит.

И в ту же секунду, без предупреждения — ни гула мотора, ни свиста, — из низких, рваных туч, словно нож из ножен, вынырнул самолёт.

Маленький, юркий, тёмный. Он даже не задержался, не сбросил скорость — только мелькнул на миг, чёткий хищный силуэт, и тут же из-под его крыла сорвалась светящаяся нить.

Я не успел даже моргнуть как ракета вошла вертолёту прямо в борт, чуть ниже хвостовой балки. Вспышка — оранжевая, ослепительная, на миг перечеркнувшая серый мир. Грохот ударил по ушам, и я инстинктивно пригнулся, вжав голову в плечи.

Самолёт уже растворился в тучах — только и видели.

Вертолёт клюнул носом, завалился на бок, лопасти взвизгнули, врезаясь в воздух под неестественным углом. Секунду он ещё висел, отчаянно, судорожно, а потом рухнул вниз, скрывшись за зубчатой линией руин.

Гул стих так же внезапно, как и начался. Только где-то вдалеке нарастал, разгорался гул пожара — глухой, ровный, жадный.

Я стоял на крыше, сжимая перила обледенелой лестницы, и смотрел туда, где ещё секунду назад был вертолёт.

Два километра. Может, три. На восток, в сторону бывшего промышленного узла. Чёрный дым уже поднимался над руинами, жирный и плотный, неестественно вертикальный в неподвижном воздухе.

Вертолёт. Люди. Может быть, живые.

Я спрыгнул с крыши, едва не подвернув ногу, и побежал.

Унты проваливались в снег, срывались с наста, но я не сбавлял шага, устремив всё внимание — туда, где в серое небо поднимался чёрный, жирный столб дыма.

Два километра. Может, меньше. По прямой — через пустырь, вдоль руин хлебозавода, мимо обрушенного моста через замёрзшую речку. Я перепрыгивал трещины в асфальте, огибал вмёрзшие в лёд остовы машин, карабкался по грудам битого кирпича, и всё это — не сбавляя скорости.

Дым становился ближе. Тяжёлый, маслянистый запах горелого керосина уже перебивал привычную вонь гари и пепла.

Я выскочил на край промзоны и увидел.

Вертолёт лежал в низине, там, где когда-то был въезд на территорию завода железобетонных конструкций. Ми-8. Я узнал его по обтекаемой «лобастой» кабине, по характерному силуэту, даже искореженному. Фюзеляж развалился на три части, разбросанные по снегу метров на пятьдесят. Хвостовая балка отломилась и торчала из сугроба. Центральная часть — та, где находилась кабина и грузовая кабина — превратилась в груду смятого металла, из которой торчали обрывки проводки, ломаные лопасти несущего винта и какие-то детали, названия которым я не знал.

Лопасти рулевого винта воткнулись в землю веером, одна обломилась у основания и валялась в стороне, наполовину присыпанная снегом. Стёкла кабины выбило полностью — чёрные пустые глазницы, в которых угадывались остатки приборной панели.

И вокруг всего этого — трупы. Они лежали везде.

Те, кого выбросило при ударе, — в стороне от машины, неестественно скрюченные, в позах, которые бывают только у мёртвых. Те, кто остался внутри, — тёмными бесформенными кулями в проёме грузового люка, который чудом сохранил геометрию.

Десант. Я видел автоматы, разбросанные по снегу. Разгрузки, каски, подсумки. Всё это лежало вперемешку с обломками, с ошмётками камуфляжа, с тем, что ещё недавно было людьми.

Я подошёл ближе.

Первый лежал лицом вниз, раскинув руки, будто пытался обнять землю. Каска валялась в метре, разбитая спереди. Я перевернул его — лицо молодое, совсем пацан. Глаза открыты, в них застыло удивление. Следов крови почти нет — видимо, удар о землю сломал шею.

Рядом — второй. Этого выбросило дальше, ударило о бетонную плиту. Я не стал смотреть на лицо.

Дальше, у обломков кабины, двое в лётных куртках. Пилоты. У одного почти не было лица — встретился с приборной панелью. У второго голова запрокинута, глаза закрыты, на губах застыла тёмная, уже подмёрзшая струйка крови.

Я отшатнулся и чуть не наступил на руку. Чью-то оторванную кисть, сжатую в кулак. Отвёл взгляд, но было поздно — картинка уже впечаталась в память.

Заставив себя обойти весь периметр, я убедился что живых нет, и все что мне оставалось, собрать «трофеи».

Первое — оружие. Автоматы. Четыре штуки подобрал с земли, ещё два торчали из-под обломков, пришлось вытаскивать. Похожие на калаши, но другие. Магазины везде полные — не успели пострелять. Я нашарил в снегу ещё с десяток магазинов, рассовал по рюкзаку. Туда же — две гранаты, Ф-1. Пистолет у одного из пилотов, «Глок», кажется, снял с поясной кобуры, сунул за пазуху.

Разгрузки. Три снял с трупов, стряхивая снег и кровь. Ножи, подсумки, рации, аптечки, шприц-тюбики, бинты. Всё это летело в рюкзак, в карманы, за пазуху. Я работал быстро, методично, отключив эмоции. Потом нашёл документы.

Планшет, пристёгнутый к бедру командира экипажа. Кожаный, старый, с потёртостями. Я отстегнул его, открыл. Карты, какие-то распечатки, координатные сетки, пометки от руки. Не время читать. Сунул сверху в рюкзак, поверх остального.

В снегу, чуть дальше от хвостовой балки, заметил какой-то мешок. Обгоревший с одной стороны, он лежал так, что содержимое вывалилось прямо на снег — яркие, неестественно живые пятна на серо-белой пелене.

Я подошёл ближе.

Пайки. Обычные армейские пайки. Не привычные мне, зелёные, а в светло-бежевой упаковке, прямоугольные брикеты, плотная плёнка, этикетки с маркировкой и сроками годности. Штук двадцать, не меньше, высыпались из прорехи в мешковине, и ещё столько же, наверное, осталось внутри.