— Herr Major! — отчеканил один, чуть старше.

— Herr Major! — чуть смазаннее, но так же чётко, подхватил второй.

Я не отреагировал. Просто стоял, глядя сквозь них, словно они были частью пейзажа — невидимыми, не имеющими значения. Всего секунда, один неверный взгляд, кивок или жест — и всё. Но моя роль спасала. Контуженный, глухой, выпавший из реальности офицер. Он не обязан отвечать на приветствия. Он их даже не замечает.

Солдаты, не получив ответа, замялись на секунду, потом опустили руки. На их лицах промелькнуло непонимание, смешанное с легким пренебрежением. Беззвучно переглянувшись, они снова подхватили свой бак и пошли дальше, уже не разговаривая.

Я остался стоять, медленно переводя взгляд по лагерю, который в лучах солнечного света открылся передо мной во всей своей чёткой организованности. И понял, что первый, самый страшный барьер взят. Я вышел. Они видели меня. И они приняли мою игру.

Окрыленный этим выводом, я, пройдя чуть дальше, снова остановился, опираясь плечом о столбик палатки, и позволял глазам медленно, будто с трудом, фокусироваться на окружающем мире. Лагерь кишел, как гигантский муравейник. Всюду — движение, гул, лязг. Солдаты в мышисто-серых мундирах сновали между палатками, таская ящики, чистя оружие, собираясь у походных кухонь, от которых тянуло густым запахом горохового супа. Тентованные грузовики стояли рядами, будто на смотру. Между ними, приземистые и угловатые, замерли бронетранспортеры. Дальше, на отдельной площадке, высились танки. Не только знакомые Pz IV, но и несколько более лёгких машин, вероятно, Pz III или что-то подобное.

Сделав паузу, я снова пошёл, почти поплыл, по краю тропы, шаркая ногами, изображая человека, который едва управляет своим телом. Мои глаза, казалось бы, стеклянные и ни на чём не задерживающиеся, на самом деле считывали всё: расположение пулемётных гнёзд на импровизированных вышках из брёвен, маршруты караулов, количество техники. Я двигался зигзагами, будто не в силах выбрать путь, иногда останавливался, бессмысленно глядя на колесо грузовика или на котелок, висящий над костром.

И тогда я увидел знакомого офицера. Гауптмана. Он со своим подручным пытал меня на том аэродроме откуда мы с Олегом угнали мессершмитт. Сейчас же он вышел из одной из центральных палаток, отдавая какие-то распоряжения унтеру. Высокий, сухощавый, с холодным лицом и едва заметным шрамом вдоль скулы. Его взгляд скользнул по моей фигуре, по майорским погонам, задержался на лице. На долю секунды. В его глазах не вспыхнуло ни узнавания, ни даже интереса. Только плоское, равнодушное скольжение — от одного объекта к другому. Больной, контуженный старший офицер, бродящий без дела, — его не заинтересовал. Он что-то коротко бросил унтеру, кивнул в сторону танковой стоянки и развернулся, уходя прочь, не оглядываясь.

Я тоже не выказал интереса, и пройдя чуть дальше, миновав ряды стандартных грузовиков, оказался на краю танковой площадки. Сначала показалось, что это просто низкая, приземистая бронированная будка. Но нет — у неё были гусеницы, короткие и широкие. Самоходка. Но какая-то… корявая. Она стояла чуть в стороне, будто стесняясь, её корпус был необычно низким, почти прилипшим к земле. Лобовая плита, сильно наклонённая назад, а над ней, смещённая к правому борту, торчала не пушка, а скорее длинный, костистый ствол в массивной маске. Орудие калибром никак не меньше 75 миллиметров, если не больше.

Но самое странное было в её верхе. Вместо полноценной башни — низкая, открытая сверху рубка, сколоченная, казалось, из бронелистов. Сверху она была прикрыта только брезентом, натянутым на дуги. Из-под него виднелась часть орудийной казённой части и сиденье наводчика.

От танков, с их угрожающими профилями, мои неуверенные шаги понесли меня дальше, к восточной окраине лагеря. Здесь шум техники и голосов постепенно стихал, уступая место иному, более гнетущему звуку — тишине, прерываемой лишь редким кашлем или приглушенным стоном.

Два ряда колючей проволоки, натянутой между толстыми, врытыми в землю столбами. За забором — вытоптанная до твёрдого глиняного цвета земля, и на ней — те, ради кого я затеял это безумие.

Близко я не подходил, остановившись метрах в тридцати будто случайно, и уставившись в пустоту где-то над их головами. Но глаза впивались в каждую деталь. Их было человек пятнадцать, может, чуть больше. Измождённые, серые фигуры, лишённые индивидуальности. Одни сидели на голой земле, сгорбившись, обхватив колени руками, и раскачивались с едва заметной амплитудой. Другие стояли, прислонившись к деревянным столбам поддерживающим навес, некоторые лежали. Одежда на всех была грязной, местами порванной. Многие были босы. Все — с опущенными головами. Никто не разговаривал.

Я скользил взглядом от одной сгорбленной спины к другой, от одной бесформенной тени к следующей, пытаясь угадать в очертаниях хоть что-то знакомое. Рост, манера держать голову, ширина плеч… Но расстояние и тень от навеса превращали лица в неразличимые тёмные пятна.

Я заметил и охрану. Двое часовых с винтовками за спиной неспешно прохаживались по внешнему периметру проволоки. На углу забора, на деревянной вышке, под крышей из досок, сидел третий, его силуэт вырисовывался на фоне бледного неба, а рядом угадывался приземистый контур пулемёта. Они не проявляли особой бдительности, разговаривали между собой, курили.

Простояв так, казалось, вечность, но на самом деле всего пару минут, я медленно, с трудом, как будто вспомнив что-то, развернулся и поплёлся обратно, в сторону гула лагеря.

Деревянная будка с вырезанным в двери ромбом стояла на самом краю лагеря, там, где уже начиналась высокая, пожухлая трава. Я добрел до нее, и когда справив нужду, вышел, в двух шагах, поджидая, стояла медсестра.

— Kommen Sie mit, Herr Major.

Она не стала ждать ответа, которого и не могло быть, а просто взяла меня под локоть, и повела обратно, мимо тех же танков, мимо тех же грузовиков, мимо солдат, которые на этот раз лишь искоса бросали взгляды, не прерывая своих занятий. Мы шли медленнее, чем я двигался сам, — она подстраивалась под мою показную слабость.

В лазарете ждал фельдфебель-врач. Он что-то недовольно бросил медсестре, та ответила короткой фразой. Его осмотр был беглым: приложил руку ко лбу, заглянул в глаза, потрогал пульс на запястье. Его лицо оставалось сосредоточенным и холодным. Он что-то сказал, глядя на мою повязку. Медсестра подошла к походному шкафчику, достала шприц и три ампулы. Стекло холодно блеснуло в тусклом свете. Она быстрыми, точными движениями набрала жидкость из ампул — одну за другой. Лекарство было разным: одна жидкость прозрачная, другая — чуть желтоватая.

Я не сопротивлялся. Не было смысла. Когда игла вошла в мышцу плеча, я лишь чуть вздрогнул, позволив этому спазму сойти за естественную реакцию. Уколы были сделаны один за другим: в плечо, в предплечье здоровой руки, и последний — глубоко в мышцу бедра. Боль была острой, но кратковременной.

Фельдфебель что-то коротко сказал, похлопал медсестру по плечу и вышел. Она помогла мне лечь, поправила одеяло. Постояла недолго, глядя на мое лицо. В ее взгляде мелькнуло что-то сложное — не сочувствие, а скорее любопытство, будто она разглядывала сложный, но неисправный прибор.

Потом молча вышла.

Я лежал и ждал. Тяжесть накатывала волнами, каждая следующая глубже предыдущей. Звуки лагеря за стенкой брезента стали густыми, тягучими, отдаленными. Храп раненых превратился в ровный, монотонный шум, похожий на шум моря. Мысли, еще минуту назад острые и ясные — проволока, часовые, приземистая самоходка, — начали расползаться, терять форму. Я пытался цепляться за них, но они ускользали, как жирные черные рыбы в мутной воде.

Последним ощущением перед тем, как провалиться в черную, липкую бездну, стало сожаление. Я так и не разглядел Ваньку. И теперь время, драгоценное время, будет украдено сном.

Проснулся от холода. В палатке было темно и тихо, только прерывистое, хриплое дыхание одного из раненых нарушало безмолвие. Я лежал неподвижно, приходя в себя, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли воедино.