Весь день прошел в этом порочном круге: кровать, попытка мыслить и мучительное безмыслие. Мозг, зажатый между необходимостью действовать и полной невозможности хоть каких-то движений, выдавал лишь пустые, лихорадочные всполохи. План? Какой мог быть план? Украсть оружие и устроить стрельбу? Немыслимо. Поджечь склад? Бесполезно. Любое действие, выходящее за рамки роли тихого идиота, вело прямиком к провалу.

Пытаясь найти выход, за день я трижды добредал к деревянной будке на краю лагеря.

Первый раз — утром. Я ковылял медленно, по-стариковски, но глаза под полуопущенными веками сканировали все вокруг, выискивая щели в охране, слабые места. Но стоило моей траектории хоть на градус отклониться в сторону загона для пленных, как откуда-то появлялся тот же молодой часовой или его напарник. Не грубо, но настойчиво они направляли меня обратно к «правильному» пути, к туалету и обратно. Их действия стали рутинными: увидели бродячего майора — мягко развернули. Я был для них не опасностью, а досадной помехой — старший офицер, которого приходится пасти, как заблудшую овцу.

Второй поход — после полудня. Я вышел, изображая еще большую дезориентацию, шатаясь и останавливаясь, будто теряя нить. Может, смогу подобраться ближе под видом того, что просто заблудился? Не вышло. Из тени палатки караульных вынырнул уже знакомый фельдфебель из лазарета. Он не сказал ни слова, лишь взял меня под локоть с выражением усталого терпения на лице и проводил до самой палатки, усадив на койку твердым жестом: сиди.

Третий раз — вечером. Краем глаза я видел, как у загона с пленными что-то происходит — туда зашли два солдата, вывели одного… Сердце бешено заколотилось. Ванька? Ноги сами понесли меня в ту сторону, уже почти забыв притворную походку. Я успел сделать всего несколько резких шагов, прежде чем передо мной, словно из-под земли, выросла фигура унтер-офицера. Не часового, а именно унтера, с нашивками и холодными глазами.

— Herr Major. Das ist verboten, — сказал он четко, без тени почтительности, блокируя путь своим телом. Его рука легла на кобуру. Он не кричал, не толкал. Он просто констатировал факт и ждал моего повиновения.

В этот момент я не просто изображал — я действительно почувствовал, как разум на мгновение затмевается туманом бессильной ярости. Но инстинкт самосохранения сработал быстрее. Я заморгал, смотря сквозь него, повернулся и поплелся обратно, шаркая ногами по пыльной земле. Спиной я чувствовал его тяжелый, оценивающий взгляд. И понимал: они уже не просто следят. Они меня «пасут».

Вечером, как по расписанию, пришла медсестра. Три укола. Жжение в мышцах, накатывающая волна химического отупения. Я не сопротивлялся. Внутри уже не было ярости, лишь ледяная, всепроникающая усталость и горечь. Я проигрывал. Проигрывал битву за время, за пространство, за сына.

Лекарство втянуло меня в глубокий сон, в котором я снова лежал на земляном полу блиндажа на аэродроме. А напротив стоял Он. Неясный силуэт, но я знал, кто это. И слышал его голос — ровный, безразличный, задающий один и тот же вопрос.

Потом — удар в живот. Воздух с хрипом уходил, и я видел сверкающие, безупречно чистые голенища сапог его подручного. Того, с плеткой. Тот стоял рядом, поправляя перчатку, и его лицо было искажено не злобой, а скучающим отвращением, будто он убирал паутину.

— Говна ты гестаповская… — пытался я прошипеть во сне, но губы не слушались, выдавая лишь кровавый пузырь.

И снова удар. Плеткой. По лицу. Я чувствовал, как горячая струйка ползет по виску. Подручный наклонялся, и я видел его ухоженные пальцы, достающие из кармана белоснежный платок. Он тщательно, с какой-то болезненной педантичностью, вытирал кончик плетки, а потом — носок своего сапога. Его губы шевелились, он что-то говорил тихим, вкрадчивым голосом, но слов я не различал, только интонацию — спокойное, бытовое осуждение «беспорядка».

Потом в поле зрения возникало лицо капитана. Он листал не словарь, а какие-то бумаги. Смотрел на меня, потом на бумаги. Его ледяные глаза сузились. Он что-то сказал подручному. Тот кивнул, и его плетка описала в воздухе короткую, свистящую дугу…

Дергаясь, я пытался увернуться, и это движение тела в реальности — этот слабый, непроизвольный спазм — и выдернуло меня из плена кошмара прямо в его центр.

Я лежал, не дыша, уставившись в ледяные глаза, нависшие надо мной. Во рту был привкус крови — то ли ощущение от сна, то ли от того, что я прикусил губу. Все тело ныло призрачной болью от только что пережитых ударов.

И тогда, медленно, как сквозь туман, я начал различать другие детали. Темнота в палатке была неполной. Кроме света у входа, был еще один источник — слабый отсвет на полированной коже, на металле. Я повел глазами, не двигая головы.

Кроме гауптмана, по периметру моей койки, отступив на шаг, стояли трое. Солдаты. Пехотинцы в полной выкладке, в касках. Стволы их автоматов не были направлены прямо в меня, но пальцы лежали на спусковых скобах. В тусклом свете их лица были безличными масками, но я чувствовал их взгляды, тяжелые и ожидающие.

Капитан не шевелился еще несколько секунд, выжидая, впитывая мой ужас. Потом его тонкие губы растянулись в безрадостной гримасе. Он заговорил, и его голос, тихий и спокойный, резал тишину корявыми, неуверенными звуками чужого языка.

— Ви… гезунд… здоров, герр майор? — произнес он. Его бледные глаза сверкнули — он был явно доволен собой.

Инстинкт заставил меня снова натянуть маску пустоты. Я уставился сквозь него, позволив губам приоткрыться в глупом, безвольном выражении.

Капитан хмыкнул, разочарованно. Он бросил короткую, отрывистую фразу на немецком своему подручному, офицеру с холеными руками.

Тот шагнул вперед. Его лицо выражало все то же брезгливое равнодушие.

— Капитан спрашивает, как твое… здоровье, — произнес он по-русски. Его речь была медленной, с акцентом, но куда более понятной, чем у начальника. Он подбирал слова, видимо, вспоминая их. — Ты… слышишь? Понимаешь?

Я продолжал смотреть в никуда, играя глухого идиота. Но сердце бешено колотилось.

Капитан, не дождавшись реакции, резко кивнул солдатам.

Меня схватили. Грубо, без церемоний. Две пары рук впились в меня, стащили с койки на ноги. Я обмяк, пытаясь изобразить слабость, но они уже несли, почти волокли. Боль в ране рванула по предплечью, я не смог сдержать короткий, сдавленный стон. Подручный капитана усмехнулся вполголоса, сказав что-то по-немецки.

Меня вытолкнули из лазарета в теплую летнюю ночь. Солдаты с автоматами шли по бокам. Капитан — впереди, его подручный — следом, нашёптывая ему что-то на ухо, вероятно, комментируя мое «поведение».

Мы подошли к большой штабной палатке. У входа, кроме часового, нас уже ждал третий человек. Немолодой, в очках, с планшетом под мышкой. Переводчик?

Меня втолкнули внутрь. В палатке горело несколько ламп, отбрасывая резкие тени. За стол сел капитан, его подручный встал по правую руку, а очкарик — по левую, откашлявшись и приготовив карандаш.

Капитан что-то сказал, глядя на меня. Его слова были быстрыми и жесткими.

Переводчик кивнул и перевел ровным, безэмоциональным голосом, без акцента:

— Капитан Вебер говорит: ваш спектакль окончен. Он знает, что вы не тот, за кого себя выдаете. Вопрос лишь в том, кто вы на самом деле и что вам здесь нужно.

Я сидел на табурете, ссутулившись, уставившись в трещины на столешнице, ожидая удара.

Переводчик ровным, лишенным интонации голосом передавал слова капитана:

— Капитан спрашивает: ваше настоящее имя и звание. Ваша часть. Откуда вы взяли эту форму.

Пауза. Я молчал.

— Цель вашего проникновения в лагерь. С кем вы здесь должны были встретиться.

Снова пауза. Подручный капитана переминался с ноги на ногу, его пальцы нетерпеливо барабанили по столешнице.

— Кто ваш командир. Где находятся остатки вашего подразделения. Какие у вас были задачи после угнанного самолета.