Капитан Вебер наблюдал за мной, не шелохнувшись. Его лицо было каменной маской. Он не выглядел раздраженным моим молчанием. Скорее… заинтересованным.

После последнего вопроса, на который последовала та же мертвая тишина, он медленно откинулся на спинку складного стула и что-то коротко сказал, не повышая голоса.

Переводчик перевел:

— Капитан говорит: упрямство — это достойно уважения. Но глупо.

И затем капитан сделал неожиданный жест. Он кивнул солдату у входа и произнес пару фраз. Тот исчез за пологом. В палатке воцарилось напряженное молчание. Я готовился к худшему, внутренне сжимаясь в комок. Сейчас начнется.

Но солдат вернулся. В его руках был поднос. На нем стоял жестяной кофейник, две простые кружки, печенье на тарелке и… две темные, плотные сигары в целлофане.

Капитан взял кофейник и налил в обе кружки густой, черный, дымящийся кофе. Аромат, горький и насыщенный, заполнил палатку. Он поставил одну кружку перед собой, другую — медленно, с легким стуком, передо мной. Затем взял одну сигару, обрезал кончик перочинным ножом, прикурил от лампы, сделал глубокую затяжку. Дым тяжелыми кольцами поплыл вверх. Вторую сигару он положил рядом с моей кружкой.

Переводчик, глядя на меня своими невыразительными глазами за стеклами очков, произнес:

— Капитан предлагает вам выпить кофе. И выкурить сигару. Как офицер — офицеру. Он говорит, что у него много вопросов, но нет желания… портить вечер. Пока.

Я смотрел на кружку. Пар поднимался над темной поверхностью, закручиваясь в призрачные спирали. Запах был не просто запахом кофе — это был запах конца игры. Моей игры. Притворство контуженного идиота лопнуло, как мыльный пузырь, стоило ему привести меня сюда, под свет ламп, в окружение солдат и с переводчиком. Дальше тянуть эту жалкую комедию не было смысла. Это только унижало. Если уж конец, то пусть он будет достойным.

Медленно, уже без прежней показной слабости, я поднял руку. Движение было четким, уверенным. Пальцы обхватили горячую жесть кружки. Я поднес ее к губам, отхлебнул крепкого, горького кофе, почувствовал, как тепло растекается по желудку. Затем поставил кружку на стол с твердым, отчетливым стуком. Больше никаких шаркающих движений, стеклянного взгляда. Я смотрел на капитана Вебера не сквозь, а прямо в его бледные, анализирующие глаза. Маска сорвана. Пусть видит, что под ней.

Капитан заметил перемену мгновенно. Его взгляд заострился, в нем вспыхнул азарт хищника, почуявшего, что добыча перестала убегать и повернулась к нему лицом. Он что-то сказал, не отрываясь от меня.

Переводчик, поправив очки, перевел ровным голосом:

— Капитан говорит: вот и наступила ясность. Вы цените хороший кофе. Значит, вы человек положения. Вы — офицер. Не так ли?

Вопрос висел в воздухе. В голове мелькнуло Нестеровское: «ваше высокоблагородие»

Я откинулся на табурете, скрестив руки на груди. Рана на предплечье горела, но я не обращал внимания. Голос, когда я заговорил, был низким, хрипловатым от долгого молчания, но абсолютно твердым, без тени притворства.

— Полковник, ответил я.

Капитан Вебер замер. Слово было знакомым. На его лице промелькнуло редкое выражение — не просто удовлетворение, а почти торжество. Он отложил сигару, наклонился вперед, его ледяные глаза блестели.

— О-оо! — вырвалось у него, и он попытался повторить по-русски, коверкая звуки с откровенным усилием: — Вашье… благеродие!

Это прозвучало как грубая попытка дотянуться до моего ранга, и в этом была своя наглость. Но теперь я не был тем, кого можно унижать косноязычием. Я позволил губам тронуться в едва уловимой, холодной усмешке. Не презрительной, а скорее снисходительной, как учат нерадивого подчиненного. Я медленно, отчетливо произнес, растягивая слова, вкладывая в них весь вес мнимого звания:

— Вы-со-ко-бла-го-ро-ди-е.

Капитан Вебер не смутился. Напротив, он медленно кивнул, впитывая коррекцию, и этот кивок был полон нового, более опасного уважения. Он поймал не просто шпиона. Он поймал старшего офицера. Ценного. И, что важнее, того, кто перестал скрываться и теперь представлял собой совсем другую, более сложную и интересную цель. Он взял свою сигару, сделал затяжку, выпустил дым кольцом и что-то быстро и тихо сказал переводчику, не сводя с меня пристального взгляда.

— Высоко-бла-го-род-ие, — повторил он уже более четко, словно усвоив урок. Потом перешел на немецкий, и переводчик тут же заговорил своим безжизненным голосом:

— Капитан говорит: честь имею представиться. Гауптман Мартин Вебер. А вы, господин полковник, отдадите честь правде? Ваше настоящее имя? Хотя бы имя.

Я держал паузу, глядя на дымок его сигары. Игра была тонкой. Полное молчание теперь выглядело бы глупо. Но и называть настоящее имя не было никакого желания.

— Михаил, — сказал я нейтрально.

— Михаил, — повторил капитан Вебер, кивнув, как будто поставил галочку в невидимом формуляре. — Хорошее, сильное имя. Царское.

Он сделал паузу, взял свою кружку, отпил кофе.

— Я много читал, — неожиданно заговорил он через переводчика, отводя взгляд к тенистому углу палатки. — Ваших классиков. Достоевского. Толстого. Правда, в переводе. Теряются, наверное, оттенки. Но… сила мысли — она сквозь любой язык пробивается.

Я насторожился. Куда он клонит?

— Они все задавались одним вопросом, — продолжал Вебер, его голос через переводчика звучал почти задумчиво. — В чем смысл… Существования такого… несовершенного человечества. Как вы думаете, господин полковник? Вы ведь тоже образованный человек. В чем смысл?

Вопрос был странный, я даже слегка подвис. В душной штабной палатке, под взглядами автоматчиков, враги обсуждают смысл бытия. Во мне не было ненависти к нему в этот момент. Не было даже страха. Был только расчет. Как шахматист, оценивающий ход противника. Он предлагал разговор на равных, пусть и фальшивый. Значит, эту возможность нужно использовать.

Я взял свою сигару. Обрезал кончик тем же ножом, что лежал на столе, прикурил от пламени лампы. Горьковатый дым заполнил легкие. Я смотрел не на Вебера, а куда-то в пространство, изображая глубокомыслие, но на самом деле давая себе время, ибо классиков читал только в школе, да и то, так, через пень колоду.

— Смысл… — начал я медленно, выдыхая дым. — Вопрос глобальный, капитан. Может, в стремлении создать что-то, что переживет тебя. Семью. Дом. Государство. — Я сделал паузу и перевел взгляд прямо на него. Его лицо было внимательной маской. — Но вот что мне интересно. У вас, у немцев, каков смысл… здесь? В этой степи? Захватить забытую богами станицу? Зачем она вам? Что в ней такого ценного, что ради этого стоит убивать и умирать?

Капитан Вебер замер на секунду. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть дрогнули. Он перевел взгляд на переводчика, потом снова на меня. В его ледяных глазах промелькнуло что-то сложное — не гнев, а скорее удивление, смешанное с переоценкой. Он не ожидал такого поворота. Не ожидал, что пленный, только что «раскрывшийся», будет задавать стратегические вопросы.

Он откашлялся и заговорил чуть медленнее, подбирая слова, которые переводчик тут же озвучивал:

— Станица… Это не просто точка на карте, господин полковник. Это узел. Транспортный, возможно… ресурсный. Информация бывает разной. Иногда нужно взять… тихое место, чтобы услышать далекие голоса. Иногда — перекрыть дорогу, по которой эти голоса идут. — Он сделал паузу, его взгляд стал еще более пронзительным. — А что вам в этой станице? Почему вопрос о ней для вас… более важен, чем вопрос о смысле бытия?

Я затянулся сигарой, давая дыму медленно выйти. Его ответ был уклончивым, но в его глазах, в этом мгновенном замешательстве, я прочитал нечто иное. Не стратегическую хитрость, а… неведение. Глубинное, фундаментальное.

Он играл в свою игру на поле, но, кажется, даже не понимал, где находятся границы этого поля. Он говорил о станице как о тактической цели, но не осознавал сам контекст её существования. Контекст нашего общего кошмара.