— Авиационная компонента?

— Да. Под моим непосредственным командованием. Истребительная эскадрилья: шесть Bf-109. Эскадрилья бомбардировщиков: десять Ju-87 D. Транспортное звено: два Ju-52 для переброски грузов и личного состава. И одна машина дальней разведки — Fw-200 «Кондор», на базе. Личный состав — около двухсот человек летного и наземного персонала.

Он провел жирную линию от прямоугольника с надписью «Luftwaffe» ко всем остальным подразделениям на схеме.

— По штату я подчинялся командующему группой. После гибели генерала Фалька и выбытия по ранению начальника штаба, оберста Краузе, я, как следующий по старшинству и званию офицер, принял на себя общее оперативное руководство. Фактически, все запросы на разведку, поддержку с воздуха, координацию между пехотой и танками, эвакуацию — замыкаются на моём штабе. Танкисты не начнут маневр без данных воздушной разведки о местности. Артиллерия не откроет огонь без точных координат, которые можем дать только мы с воздуха. Я стал центральным нервом всей операции. Все директивы отдаю я.

Он сделал паузу и посмотрел на меня поверх листа.

— Вы спросите, почему я не с основной колонной? Мой передовой командный пункт был развернут здесь для координации с речной флотилией и этим дозором.

Он отложил карандаш, его схема лежала между нами — аккуратный чертеж военной машины, командным центром которой он себя считал. Но теперь пульт управления, образно говоря, был в чужих руках. Он смотрел на меня, ожидая, как я распоряжусь этой внезапно обретенной властью над его идеально выстроенным миром.

— Понятно, — сказал я, изучая его схему. — Вы доложили вполне наглядно. А теперь подумайте и ответьте честно: что вы можете предложить в обмен на свою жизнь? Прямо сейчас.

Полковник фон Штауффенберг нахмурился. Его взгляд скользнул по рисунку, затем уставился в дождливую даль. Он пожал плечами — жест неуверенный, несвойственный ему.

— Не знаю, — произнес он откровенно. — Карты у вас. Состав и диспозиция группировки вам теперь известны. Отменить атаку на ваше поселение я не смогу, даже если бы захотел. Приказ отдан, части уже в движении. Любая попытка остановить или перенаправить их без внятной причины будет расценена как саботаж или предательство. Меня просто отстранят, а скорее — расстреляют.

Он замолчал, и в этой тишине звучало отчаяние человека, загнанного в тупик собственной системой.

— Ладно, полковник, — заговорил я спокойно. — Тогда слушайте, что я вам предложу. Вы, вернувшись к своим, ничего не меняете до самого начала операции. А когда она начнется, мне нужно, чтобы ваши бомбардировщики отработали не по станице, а по лесному массиву в двух километрах восточнее. И чтобы артиллерия била по тем же координатам.

— А танки?

— Остальное — наша забота.

Немец замер, переваривая сказанное. Его глаза сузились.

— Допустим я сделаю это, но, — спросил он с явным недоверием, — вы вот так просто отпустите меня? Без гарантий?

— Отпущу, — кивнул я. — Даже более того. Если мы договоримся, я вас лично доставлю к вашим войскам. Вон, ту колонну ещё можно догнать. Вы выйдете к ним как герой, спасшийся из плена.

— И вы мне поверите на слово? — в его голосе прозвучало горькое недоумение.

— Да, — снова кивнул я. — Поверю. И даже более того, я могу кое-что пообещать, если всё пойдёт как надо.

Полковник насторожился. В его позе появилось напряжение, в глазах мелькнул проблеск не просто интереса, а глубокого, личного любопытства, которое раньше он подавлял.

— Что? — спросил он коротко, но в этом слове слышалось жадное ожидание.

Я позволил себе легкую, почти дружескую улыбку.

— Я могу принять вас, полковник. И ещё человек пятьдесят — ваших самых близких, самых верных людей. Со всеми вытекающими. Каждому из тех, кого вы выберете, мы дадим дом, землю, женщину. Спокойную жизнь, без страха за завтрашний день. А вас… — я нарочно сделал паузу, глядя ему прямо в глаза, — вас я могу сделать таким же неуязвимым как я. Как мои товарищи. Вы же хотите стать бессмертным? Не в переносном смысле. По-настоящему.

В глазах фон Штауффенберга что-то вспыхнуло и погасло, сменившись азартом человека, который только что увидел перед собой новую, головокружительную цель. Его губы чуть тронулись, складываясь в подобие улыбки. Он явно повеселел.

— Это… меняет условия задачи, — произнес он тихо, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала искренняя, живая заинтересованность.

— Ну вот и хорошо. Тогда давайте разберемся с картами, — сказал я, и разворачивая крупномасштабную топографическую карту из его же планшета, ткнул пальцем в точку в двух километрах к северо-востоку. — Вот сюда ваши бомбардировщики закладывают весь боезапас. Идеально, если заход будет с севера, вот по этой линии. — Я провел пальцем по карте, обозначая предполагаемый курс.

Полковник внимательно следил за моим пальцем, его брови сдвинулись.

— Почему именно с севера? С востока заход логичнее.

— С востока они пройдут прямо над станицей, — пояснил я. — А над станицей их собьют ещё на подлете.

Он посмотрел на меня с плохо скрытым недоверием.

— Чем собьют? У вас нет средств ПВО.

— Вы знаете про инцидент с пропажей баржи перевозившей зенитные орудия? — спросил я.

Он кивнул, и на его лице промелькнуло понимание, смешанное с досадой.

— Ja. Доклад был. Баржа с грузом зенитных установок и боеприпасами пропала без вести. Вы утверждаете, что…

— Мы не просто украли их, полковник. Мы их установили и пристреляли. Как раз по секторам с востока и юга. Ваши самолеты, проходя над станицей попадут в зону плотного огня двадцатимиллиметровых «эрликонов». Шансов прорваться у них не будет. А с севера — чистое небо. Пока что.

Он молча изучал карту, его ум быстро переваривал новую информацию и встраивал ее в тактическую модель.

— Принято, — наконец сказал он. — Заход с севера. Цель — указанный квадрат. А артиллерия?

— Координаты для артиллерии те же. И чтобы вы не думали над тем как объяснить смену координат, скажите что в этом лесочке мы прячем основные силы от удара с воздуха. Разведка донесла, или шпионы, это не важно, я думаю.

Полковник кивнул, уже полностью погрузившись в режим планирования. Затем, в течение следующих десяти минут, он кратко, но исчерпывающе изложил общий план атаки: время выдвижения танков, точки сбора пехоты, последовательность действий разведывательных групп. Я слушал, кивая, запоминая ключевые моменты. Большая часть этого мне уже была известна или предсказуема, но некоторые нюансы — например, использование каких-то специальных зарядов для проделывания проходов в минных полях, были полезны.

Затем я свернул карту и отдал ему обратно планшет. Он взял его автоматически. Потом я вынул из-за пояса его «Вальтер», удерживая за ствол, и протянул рукояткой вперед.

— Ваше оружие, герр полковник.

Он замер, его глаза расширились от искреннего, немого удивления. Он смотрел то на пистолет, то на моё лицо, ища подвох. Потом, медленно, неуверенно, потянулся и взял «Вальтер». Вес оружия в руке, видимо, вернул ему ощущение реальности и контроля, пусть и призрачного.

— Садитесь, — сказал я, заводя мотоцикл. — Ваша колонна ушла недалеко. Догоним.

Он молча, всё ещё находясь под впечатлением от возвращенного оружия, забрался в коляску.

Я врубил передачу, и «Цундапп» рыкнул, выбросив из-под колес комья грязи.

Полковник фон Штауффенберг молчал всю дорогу. Он сидел в коляске, его аристократический профиль был обращен к степи, накрытой серой пеленой дождя. Он не пытался бежать или выхватить свой «Вальтер». Он просто смотрел вперед, и я чувствовал, как в его голове крутятся шестеренки нового плана, новой реальности, в которой он был уже не завоевателем, а кандидатом в бессмертные.

Мы быстро догнали хвост колонны. Последний грузовик, покрытый грязным брезентом, медленно полз по размокшей дороге. Я прибавил газу, поравнялся с кабиной. Водитель и сидевший рядом солдат с удивлением уставились на нас. Я видел, как их взгляды скользнули по моей грязной и дырявой гимнастерке с майорскими погонами, затем — на полковника Люфтваффе в коляске. Их лица выразили полную неспособность обработать эту информацию.