Фон Штауффенберг сам взял инициативу. Он резким, отрывистым движением поднял руку, показывая на обочину. Голос, когда он закричал, чтобы перекрыть шум мотора и дождя, был жестким, командным:

— Halt! Sofort halt!

Грузовик заскрипел тормозами, остановился. Солдаты высыпали из-под тента, недоуменно оглядываясь. Я заглушил двигатель мотоцикла. Тишину заполнил только шум дождя.

Полковник выбрался из коляски, поправил мятую форму. Его движения были уверенными, властными. Он даже не посмотрел на меня, действуя как полноправный хозяин ситуации.

Резко, очень уверенным тоном он что спросил у ближайшего унтера.

Тот вытянулся, тыча пальцем вперед по колонне и ответил почти испуганно. Я, разумеется, ничего не понимал.

Но полковника это не заботило, он опять сказал что-то, кивнул в мою сторону, и разразился длинной тирадой.

Унтер вытянулся, и выдав,

— Яволь! Хер оберст! — бросился бежать вперед.

Солдаты сгрудились вокруг, разглядывая меня с немым любопытством и недоверием. «Высшая раса» с моего вида так и прела. Но дисциплина брала верх. Они расступились, когда полковник взял меня за локоть и отвел в сторону.

— Эта… ваша способность. Она передаётся как болезнь? Укус? Или это… ритуал? — негромко спросил он.

Вопрос был задан с сухим, научным любопытством. Немец во всю строил планы на своё бессмертное будущее.

— Не болезнь, — ответил я, подбирая слова. — И не ритуал в привычном смысле. Это… часть места и некий эликсир. Приняв его, ты приходишь в это место, и постепенно меняешься.

— Постепенно… — он повторил за мной, и в его глазах загорелся азарт исследователя. — Сколько времени?

— Всегда по-разному. Кому-то хватает недели, кто-то ждет месяц. Но результат один.

Он кивнул, его мысли уже были далеко, в будущем, где он, Эрнст фон Штауффенберг, будет не просто аристократом и офицером, а чем-то большим. Чем-то вечным.

— Ладно, господин полковник… Мне нужно ехать, вам тоже. Встретимся когда всё закончится. — сказал он, и двинулся дальше. Я же отошел в сторону, к своему «Цундаппу». Сел в седло, завёл мотор. Немецкие солдаты проводили меня равнодушными взглядами.

Выбирая путь подальше от предполагаемых маршрутов немецких колонн, я петлял по высохшим руслам и промоинам. «Цундапп» ревел, вырываясь из глинистой хляби, брызги летели из-под колес. Мысль о том, что Ванька уже добрался, грела изнутри, но холодный червяк сомнения точил: а вдруг перехватили? Вдруг не успел? Образ Эдика с дырой во лбу вставал перед глазами, сливаясь с лицом сына.

Станица появилась на горизонте, когда солнце уже клонилось к закату, пробиваясь сквозь рваные тучи. Угрюмый, молчаливый силуэт степной крепости. Колючка в несколько рядов, земляные валы, доты, кирпичные башни, смотровые вышки.

Зная что за мной наблюдают, я замедлил ход, поднял руку в приветственном жесте. Но сердце ёкнуло: я был в немецкой форме, на немецком мотоцикле.

Раздался резкий, сухой щелчок затвора где-то справа, и голос, молодой, напряжённый до хрипоты:

— Стой! Руки вверх! С мотоцикла — долой!

Я замер, медленно поднял руки. Голос был незнакомый. Молодняк, новичок, наверное.

— Свои! — Крикнул я, не двигаясь с седла.

— Я сказал — долой! — голос дрогнул, из-под земли, видимо из «секрета», появилась голова. — А то стрелять буду!

— Ладно, — сказал я и начал медленно сползать с мотоцикла.

Слез в итоге без приключений, краем глаза отмечая что к одной голове тут же присоединилась вторая. Потом они вылезли — оказавшись двумя незнакомыми пацанами лет по восемнадцать, и меня, под конвоем, как настоящего шпиона, повели внутрь периметра, к ближайшему блиндажу.

Ладно там знакомые были, не пришлось ничего доказывать.

— Ванька? — переспросил один из «знакомцев».

— Ну да, сын мой, не видал? — Если Иван возвращался тем же путем что и я, он так же должен был появиться здесь, с этой стороны периметра.

— Не… Мы торчим тут вторые сутки безвылазно, так что через нас точно не проходил…

— Ладно, — сказал я мужикам, стараясь не думать о плохом. — проводите меня до штаба, а то кто-нибудь пристрелит еще ненароком, одежка-то у меня сам видишь…

Спорить мужики не стали, понимая что в таком виде сейчас на периметре, да и в самой станице, ходить опасно. Люди ждут нападения, а тут на тебе, целый фриц. Пришьют и фамилии не спросят.

В общем, дали мне сопровождающих, и минут через двадцать я уже подходил к штабу.

Дверь в блиндаж скрипнула, впуская меня. За столом, склонившись над разложенной картой, сидел один Твердохлебов. Лампочка под потолком отбрасывала на его изможденное лицо резкую тень. Услышав скрип, он поднял голову.

Его глаза, впалые от бессонницы, расширились, медленно скользнули по моей дырявой гимнастерке, по майорским погонам, по грязному, осунувшемуся лицу. Удивление в его взгляде быстро сменилось чем-то острым, настороженным.

Мы молча смотрели друг на друга.

— Ванька? — первым не выдержал я. — Вернулся?

Твердохлебов медленно, очень медленно откинулся на спинку стула. Его пальцы, лежавшие на карте, слегка пошевелились.

— Нет, — сказал он тихо, без интонации. — Не вернулся.

Мир рухнул. Просто, беззвучно, обвалился внутрь, оставив лишь звонкую пустоту. Я стоял, не чувствуя ног, и смотрел на его неподвижное лицо.

— Нет? — повторил я.

Твердохлебов уставился на меня с тем же каменным выражением.

— А что, должен был? — переспросил он.

Ноги совсем подкосились. Я плюхнулся на табурет у противоположной стены, не глядя, положил локти на стол, уткнул лицо в ладони. В ушах стоял гул. Образ сына, уезжающего на мотоцикле в рассвет, смешался с лицом Эдика в момент выстрела. Он ждал. Ждал моего сигнала. А я… я устроил шум? Достаточный ли? Или его накрыли еще в степи? Или он не доехал, сломался мотоцикл, наткнулся на засаду…

— Василий, — голос Твердохлебова прозвучал резко. — Очнись. Что случилось? Где ты был? И почему ты в этом… в этом тряпье?

Я с силой провел ладонями по лицу, поднял голову, и медленно, с долгими паузами для осмысления, пересказал едва ли не поминутно всё что происходило со мной за последние дни. В том числе как меня допрашивал Вебер, как он убил Эдика. Про встречу с полковником Люфтваффе. Про их безумный план с женщинами. Про то, как я пристрелил Вебера. Как меня самого пристрелили. Как очнулся в яме с расстрелянными.

Твердохлебов не перебивал. Только брови его медленно поползли вверх, когда я добрался до момента «воскрешения». Он, один из немногих кто был в курсе моей особенности, но всё равно это вызвало в нём некий протест.

— Потом я нашел этого полковника, — продолжал я. — Вывез его, и мы с ним кое о чем договорились.

— Договорились? — наконец прозвучал первый вопрос.

— Да, он у фрицев рулит авиацией, обещал отбомбиться не по станице, а рядом, в лесочек. И артиллерию туда же отправить.

— Обещал? — лицо Твердохлебова вытянулось, и он инстинктивно подался вперед.

— Угу. Баш на баш, он мажет, а я за это сделаю его бессмертным.

Твердохлебов молчал, только еще больше округляя глаза. Потом закашлялся, и прикрывая рот кулаком, прохрипел,

— В смысле⁈

— Да в прямом, я предложил то, чего нет в его арийском мире. Бессмертие. Он купился.

Твердохлебов молчал, переваривая услышанное. Его лицо было каменной маской, но я видел что он пытается всё это сложить в логичную картину. Минуту, другую. Потом он резко тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и развернул на столе свою карту.

— Ладно. Позже разбираться будем. Голова трещит. Рисуй пока всё, что знаешь. Где их силы, где ты был, куда по твоим словам бомбить должны.

Я кивнул, полез за пазуху и достал сложенный вчетверо, промокший лист — карту, на которую я срисовал всё с плана фон Штауффенберга. Развернул её на столе рядом с его.

Твердохлебов навис над двумя картами, сравнивая. Его глаза забегали от одного условного знака к другому. Внезапно углы его губ дрогнули в подобии улыбки, больше похожей на оскал.