— Вот это другое дело, — прохрипел он с глухим удовлетворением. — Это я понимаю. Координаты, направления… Это работает. — Он ткнул пальцем в квадрат к востоку от станицы. — Значит, сюда их «железо» должно валиться. А основные силы… — палец пополз на север.

— Зенитки с баржи выставили? — спросил я, переводя дух.

— Выставили, — Твердохлебов оторвался от карты. — На основные точки. Сейчас связь между расчётами налаживают, чтобы сектора не дублировали.

Хоть что-то шло по плану.

— А Нестеров? Дядя Саша?

Лицо Твердохлебова снова потемнело. Он нахмурился, взгляд стал тяжёлым.

— С Нестеровым нормально всё, летает, а Карлыч… Летели парой с «Юнкерсом», тот вернулся, а кукурузник наш пропал.

— Пропал? — тихо переспросил я.

— Как в воду канул, — подтвердил Твердохлебов. — Мужики с «Юнкерса» ничего не знают, на связь он не выходит. Думаю, сел где-то. Или… — он не договорил, но смысл был ясен. Или не сел, а упал.

Я снова почувствовал всю шаткость нашей позиции. Договор с немцем, висящий на честном слове. Пропавший сын. Пропавший самолёт. И враг, который уже, наверное, разворачивается в степи для последнего удара.

Твердохлебов, кажется, прочитал мои мысли по лицу. Он грубо швырнул на стол карандаш.

— Что есть, то есть. Иди, смени эту проклятую робу и отдохни. Если твои сведения верны, скоро начнётся самое интересное. А Ваньку… — он запнулся, искажая лицо. — Пока не хорони. Может, окольными путями пробирается. Такое бывало.

Я вышел из блиндажа в сгущающиеся сумерки. У штаба стояла запряженная паршивой лошаденкой телега; старик, примостившись на облучке, клевал носом. Услышав шаги, он вздрогнул и приоткрыл один глаз.

— Василий? Довезти? До хаты-то далековато…

— Спасибо, пешком пройдусь, разомну кости.

Старик хмыкнул, не настаивая, и снова уткнулся в воротник. Я двинулся в сторону переулка.

Идти было и впрямь далековато, но я не хотел ни с кем говорить. Нужно подумать, а в голове стоял тяжелый, вязкий сумбур. Вроде всё учтено. Но червячок сомнения не успокаивался, словно я что-то упустил. Что-то важное, какая-то деталь, которая сейчас, пока я бреду по грязной дороге, может всё перевернуть. План немцев? Нет, с ними вроде ясно. Мой договор с фон Штауффенбергом? Ненадежен, как карточный домик, но других вариантов все равно нет. Может, в станице? Что-то здесь, внутри, не так?

Переулок встретил меня неестественной, гробовой тишиной. Окна в большинстве домов были темны, люди затаились. Большинство женщин и детей теперь почти не вылезали из подвалов и блиндажей, превращенных в бомбоубежища. Мужики — кто на периметре, кто в резерве, кто, как я сейчас, пытался урвать пару часов отдыха перед неизвестно чем. Живая, шумная станица превратилась в военный лагерь, в скорлупу, сжатую в ожидании удара.

Свернув на четвертую улицу, я почти автоматически направился к нашему дому. Ноги сами несли. Но потом я замер. Свет в окнах не горел. Аня сейчас, конечно, в больнице, на своем посту.

Что я скажу ей? «Аня, Ваньку нашел, вытащил, а потом… потом он не доехал». Сказать, что не знаю, жив ли? Посмотреть в её глаза, в которых и так уже не осталось ничего, кроме запредельной усталости? Я представил это — и мне стало физически плохо. Не смогу.

Я резко развернулся и пошел прочь, почти не замечая дороги. Тяжесть от разговора с Твердохлебовым, черное пятно утраты и страха за Ваньку, гнетущая тишина станицы — всё это сплелось в тугой узел под ребрами. Ноги сами вынесли меня к нашему дому, стоявшему темным и пустым. Я толкнул калитку, прошел в сени, а оттуда — на кухню.

Не зажигая света, не раздеваясь, только стянув с ног мокрые сапоги, рухнул на диван.

Сон навалился мгновенно и бесповоротно.

Я оказался в танке.

Теснота давила со всех сторон. Кожаное сиденье, привинченное к вращающемуся полу башни. Перед глазами — узкая щель триплекса, через которую виднелся кусок серого неба и часть ствола собственного орудия, толщиной с доброе бревно. Справа и слева от меня, в тесноте, сидели наводчик и заряжающий — их сгорбленные спины, обтянутые чёрной кожей комбезов, заполняли пространство. Внизу, в отделении механика-водителя, уже урчал, набирая обороты, дизель.

Моё — его — место командира. Под рукой — шаровая установка пулемёта, рычаги внутренней связи ТПУ, наушники которые я автоматически надел. В ушах захрипело, потом прочистилось, и послышались голоса, чёткие и сухие:

— «Ураган», я «Первый». Запускай, веди колонну на исходный рубеж. Маршрут по низине вдоль реки. Жду доклада о выходе на позицию.

Голос, мой новый голос, рявкнул в микрофон, не задумываясь:

— Понял. «Ураган» начинает движение.

Рывок. Танк дрогнул и медленно, с тяжким скрежетом, тронулся с места. Через триплекс поплыла земля, колеи, спины пехотинцев, которые, пригибаясь, бежали за броней. Колонна из пяти таких же чудовищ выползла из лагеря и поползла по разбитой дороге, увязая гусеницами в грязи, но не останавливаясь. Внутри стоял оглушительный грохот — лязг траков, рёв двигателя, дребезжание инструментов в креплениях. Я смотрел в щель, ловя в поле зрения силуэты других машин, и чувствовал странную смесь — абсолютную власть над этой громадиной и полную зависимость от каждого винтика в ней, от каждого члена экипажа, чьих лиц я даже не видел.

Через полчаса движения пришла новая команда:

— «Первый» «Урагану». Перед вами высота. По данным разведки, там окопавшаяся пехота, ПТО на скатах. Артподготовки не будет, ваша задача — проломить оборону, очистить верхнюю террасу. Начало атаки — по моей команде. Удачи.

Я перевел дух, ощущая, как сердце в чужой груди бьется учащённо, но ровно.

— Экипаж, к бою. Орудие — фугасным. Дистанция — восемьсот. По готовности докладывать.

Голоса в наушниках отозвались коротко: «Есть!», «Понял!». Заряжающий застучал затвором, отправляя в казённик огромный, длиной в полметра снаряд. Механик прибавил газу, и танк, как разъярённый бык, расплевался размякшим грунтом.

— Вперёд!

И мы рванули. Все пять машин. Из низинки — прямо на склон высоты. Земля загудела. Немцы, видимо, нас уже ждали. Первые вспышки выстрелов мелькнули на гребне, и в воздухе засвистели пули, защелкав по броне, как горох. Снаряды пока не летели — видимо, берегли пушки до верного выстрела.

— Степан, вон та точка, у камня, — скомандовал я, едва улавливая через триплекс смутную тень амбразуры или окопа.

— Вижу! — отозвался наводчик, незнакомый мне Степан.

Башня с противным скрежетом повернулась. Ствол опустился.

— Огонь!

Танк вздрогнул, будто от удара кувалдой. Оглушило, заложило уши, хотя я и был в шлеме. Через смотровую щель я увидел, как впереди, у валуна, взметнулся фонтан земли, камней и тёмных обломков.

Но и они открыли ответный огонь. Слева, с фланга, блеснула яркая вспышка. Что-то со свистом ударило в нашу башню, заставив её зазвенеть, как колокол. Людей швырнуло в ремнях.

— Попадание! Не пробило! — крикнул механик, его голос был полон дикого восторга.

— Не останавливаться! Давим! — проревел я. Танк, пыхтя, лез вверх, ковыряя гусеницами грунт. Рядом, левее, шла другая наша машина. И вдруг с ним случилось то, чего боится любой танкист. С правого борта, из заросшей кустами ложбинки, блеснул ещё один выстрел. Танк дернулся, развернулся на месте и замер. Гусеница.

Но остальные четыре машины, включая мою, уже вломились на первую террасу высоты. Немецкая пехота, увидев, что пушки не берут эти чудовища в лоб, начала разбегаться. Мы давили пулемётным огнём, месили гусеницами ячейки и блиндажи. Башня вращалась, ствол опускался и поднимался, выплёвывая раз за разом чудовищные фугасы, которые превращали окопы в могилы.

Бой был жестоким, но коротким. Мощь и броня этих огромных чудовищ сделали своё дело. Через двадцать минут верхняя часть высоты была зачищена. Наша пехота, крича «ура!», бежала за нами, добивая уцелевших. Танк со сбитой гусеницей остался внизу, но его экипаж отстреливался из всего, что было, прикрывая наш правый фланг.