«Нет!» — хрипло вырвалось у меня, но звук потерялся в общем гуле. Я рванулся вперёд, и в этот момент мир перекосился. Танки, солдаты, Ванька — всё поплыло, растеклось, как краска на мокрой бумаге. Краски смешались в ядовито-неоновую грязь, звуки — в пронзительный, сводящий с ума писк. Ощущение падения в бездну, где нет ни верха, ни низа.

Потом — резкий, болезненный толчок. Не в сновидении, а в реальности. Моё тело дёрнулось, ударившись головой о землю. Галлюцинация рассеялась, как дым, но её отголоски ещё бились в висках, смешиваясь с новой, вполне физической реальностью.

Темнота, настоящая, непроглядная.

В этом мире наступила ночь.

Я пришёл в себя от холода. Ледяная сырость земли просочилась сквозь сеть и одежду, пробравшись до костей. Голова раскалывалась словно с похмелья. Обрывки видений — угловатые танки, безликие солдаты, лицо Ваньки искаженное ужасом — ещё плавали в сознании, смешиваясь с реальной тьмой.

Я лежал, пытаясь заставить онемевшие пальцы пошевелиться, нащупать острый камень. Мысль о продолжении работы была туманной, далёкой. Сознание сопротивлялось, тело требовало покоя и не хотело двигаться.

А потом свет включили ровно так же, как выключали накануне: один миг — непроглядная чернота, следующий — тот же плоский, безтеневой, серо-бурый свет заполнил пространство. Посёлок возник из небытия сразу и целиком, в тех же деталях: потухший костёр, шалаши, фигуры людей, начинающих двигаться с той же методичной, безразличной плавностью.

Моё пробуждение, судя по всему, тоже было частью их расписания. Я ещё не успел как следует сообразить, как к моему ложу приблизились те же двое подростков. В их движениях не было ни спешки, ни интереса, ни вообще хоть чего-либо. Они просто присели, и их цепкие пальцы принялись развязывать сложные, тугие узлы сети. Не торопясь, но и не мешкая. Они не смотрели на меня. Их лица были пусты, как у кукол.

Волокна, наконец, ослабли. Сеть стянули, скомкали и унесли. Я остался лежать на холодной земле, не в силах сразу пошевелиться. Мышцы отказывались слушаться, суставы скрипели. Я попытался приподняться на локтях — мир поплыл, в висках застучало.

Следом за подростками пришел тот же взрослый мужчина что кормил меня вчера. В руках — та же деревянная чаша, та же длинная ложка. Ничего не изменилось. Он присел на корточки, его глаза скользнули по моему лицу, не задерживаясь, и уставились куда-то в пространство за моим плечом. Ложка, наполненная густой, бурой, дурно пахнущей массой, приблизилась к моим губам.

Вчерашнее отвращение и понимание вспыхнули с новой силой. Я отпрянул, попытался оттолкнуть его руку. Слабость сделала мои движения вялыми, беспомощными. Подростки, стоявшие сзади, даже не пошевелились. Мужчина просто подождал секунду, пока моя рука упадёт, и с холодной, неумолимой настойчивостью автомата, снова поднёс ложку.

Первая ложка. Тот же вкус жирной земли, плесени и сладковатой, обжигающей горечи. Вторая. Третья. Он кормил меня с той же методичностью, пока чаша не опустела ровно наполовину. Ни каплей больше, ни каплей меньше. Ровно та же доза, что и вчера.

Когда он убрал ложку и встал, первое, что я почувствовал, — нарастающую волну тошноты. Я откинулся на спину, глотая воздух, пытаясь подавить рвотный рефлекс. Следом, как и вчера, пришло тепло. Сначала в желудке, потом разливающееся по всему телу, тяжёлое, обволакивающее. Мысли теряли чёткость. Я видел, как яркие пятна одежд дикарей поплыли и слились в абстрактные узоры. Звуки — их редкие щелкающие голоса, шорох шагов — отдалились, стали приглушёнными.

Они не стали снова связывать меня. Просто оставили лежать там, где я был. Видимо, в их логике обработанный, находящийся под действием зелья пленник не представлял угрозы. Я проваливался в тот же липкий, кошмарный туман, но на этот раз не полностью. Казалось что сознание словно отступило на безопасное расстояние, наблюдая за хаосом в теле со стороны. Тошнота, волны жара, плывущие краски — всё это было, но как будто через слой толстого стекла. Я чувствовал, как тело борется. Не метафорически, а вполне конкретно: желудок судорожно сжимался, пытаясь извергнуть отраву, сердце гнало кровь быстрее, а в голове, сквозь химическую пелену, пробивались остатки мыслей.

Мышление было мутным, как после тяжёлой попойки, но цельным. Я мог складывать мысли в цепочку. «Свет горит. Я лежу. Они меня покормили. Я должен быть в отрубе». Но я не был. Тело вялое, голова тяжелая, но я мог двигать пальцами, мог фокусировать взгляд. И главное — я помнил цель. Помнил зачем я здесь, как тут оказался, и знал что нужно

имитировать глубокий наркотический сон.

Особого труда это не требовало, не двигаясь, я через ресницы наблюдал за посёлком. Картина была точной копией вчерашней: тот же призрачный, плоский свет, тот же костёр, тот же котёл, из которого валил пар. И те же обитатели. Ни одного взрослого мужчины. Только женщины, подростки, дети. Они выполняли свои ритуально-бытовые действия: помешивали варево, чинили сети из чёрного волокна, молча сидели у огня. Никто не подходил ко мне, не проверял. Их программа, видимо, не включала пункт «контроль состояния пленника после кормёжки». Для них я был обработан и отложен до следующего цикла.

Странная, механическая гармония их движений была пугающей. Не было спонтанности, усталости, раздражения. Была эффективность без цели. Они не готовились к чему-то, не радовались, не отдыхали. Они просто «функционировали».

Несколько позже — насколько, я не мог сказать, убаюканный этой однообразностью, в посёлок, со стороны леса, вошли те же пятеро мужчин. Их появление не вызвало никакой реакции у остальных — ни приветствий, ни взглядов. Они просто влились в ландшафт, как шестерёнки, вставшие на свои места. И несли они, как и вчера, трофеи. Двое тащили, согнувшись под тяжестью, огромный ржавый бак — явно от грузовика. Ещё двое волокли странный предмет: раму со вставленными полками, похожую на витрину или стеллаж из магазина. И последний, пятый, на своём плече нёс ещё одну покрышку. Они не обменивались словами, не осматривали добычу. Они выполнили действие «принести», так же молча расселись у огня, и приняв из рук женщин чашки, стали частью общего фона.

Наблюдая за этой безмолвной пантомимой, я чувствовал, как остатки дурмана окончательно отступают. Видимо мой мутировавший организм нашёл в себе ресурсы бороться с их зельем. Освобожденный от сетей, я лежал, стараясь дышать ровно, и мысленно чертил карту: от этого места до края леса — тридцать шагов, потом вправо метров сто, там можно спрятаться на время «ночи». Темнота будет абсолютной, это риск, но и шанс.

Но их планы оказались иными. Мужчины, сидевшие у огня, встали почти одновременно, и как по незримому сигналу направились ко мне. Я зажмурился, изображая полную невменяемость, стараясь «обмякнуть» когда меня схватили за плечи и лодыжки, подняли с земли. Не грубо, но и не бережно — с той же безразличной эффективностью, с какой тащили ржавый бак. Меня уложили на что-то жёстко и понесли.

Я смотрел сквозь щель век. Над головой проплывало серое, безликое небо болотного мира, затем сомкнулись скелеты мёртвых деревьев. Они шли быстро и молча, их дыхание было почти неслышным. Мы двигались вверх, по едва заметному подъёму. Я пытался запомнить путь: вот кривое дерево, похожее на арку, вот камень с белым лишайником в виде глаза… но ландшафт был однообразно-унылым, и вскоре я потерял ориентацию. Время в этом мире текло иначе, но я ощущал, что идём мы долго.

Наконец, они остановились. Меня опустили на землю. Я приоткрыл глаза чуть шире. Мы были на небольшой, абсолютно голой площадке. И в центре её был круг выложенный из камней. Тёмных, отполированных валунов, каждый размером с баранью голову. Место было неестественным, очищенным от грязи, мха и даже той вездесущей чёрной воды.

Меня внесли внутрь круга и положили в самый центр, на сырую глину. Затем мужчины вышли за пределы камней и встали вокруг. Никто не смотрел на меня. Они уставились в пустоту перед собой, и из их глоток вырвался низкий, монотонный вой, лишённый мелодии, почти механический, как гудение трансформатора. Он нарастал и спадал, сливаясь в один пульсирующий, давящий гул.