И вот он стоял здесь, в трех шагах от меня. Его взгляд, тусклый и потерянный, скользнул по моему лицу, по немецкой форме, по погонам майора. В его единственном зрячем глазу не вспыхнуло ничего — ни надежды, ни ненависти. Только пустота. Он не узнал меня. Он видел немецкого офицера. Еще одного врага.

Капитан Вебер внимательно наблюдал за моим лицом, вылавливая малейшую реакцию. Потом он кивнул в сторону Эдика и спросил у переводчика. Тот перевел, обращаясь ко мне:

— Капитан интересуется: вы знаете этого человека? Он из местных, захвачен при попытке диверсии. Молчит, как рыба. Но мы думаем, он что-то знает о станице.

Я сидел, не двигаясь. Он не знал о сыне. Но он нашел другую приманку. Эдик был крючком.

— Никогда не видел, — равнодушно сказал я, глядя поверх головы Эдика. — Что с ним?

Капитан Вебер усмехнулся.

— Пока ничего. Он — пример. Пример того, что происходит с теми, кто не идет на разумный диалог. — Он сделал паузу. — Но он же и возможность. Для вас.

— Какая возможность? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Возможность проявить милосердие. Контролируемо. — Вебер откинулся на стул. — Вы отказываетесь дать информацию, чтобы спасти абстрактных многих. Хорошо. Давайте начнем с малого. Спасите одного. Скажите мне что-нибудь, что не критично для обороны станицы, но убедит меня в вашей… доброй воле. И этого парня мы не тронем. Отправим обратно в барак, дадим хлеба. Один ваш вздох — и его ночь станет чуть легче. Вы ведь видите, в каком он состоянии.

Это был новый виток игры. Гениальный и подлый. Он не требовал всего и сразу. Он предлагал вступить на скользкий путь маленькими шагами. Спасти одного, почувствовать власть над судьбой, ощутить себя благодетелем. А потом будет следующий шаг. И следующий. Он размывал принципы не ударом, а каплей.

Я посмотрел на Эдика. Тот стоял, опустив голову, и мелко дрожал. Он не просил о помощи. Он, наверное, уже ничего не ждал.

— Что вы хотите услышать? — спросил я, и мой голос прозвучал устало.

— Что-нибудь простое, — сказал Вебер через переводчика, и в его глазах вспыхнул азарт. Он чувствовал, что я дрогнул. — Например… сколько в станице колодцев? Или где находится дом старосты? Мелочь. В обмен на его спокойную ночь.

Он указывал на Эдика. На живого, избитого человека, который стал разменной монетой в нашей игре. И я понимал, что это только начало. Стоит мне назвать число колодцев, и в следующий раз он попросит что-то посерьезнее. А отказываться будет уже тяжелее, потому что за отказом последует не моя боль, а чья-то чужая, конкретная мука. Спасти одного, чтобы предать всех? Это была не ступенька, это была пропасть.

— Нет, — выдохнул я, и это было не просто слово, а плевок в его рациональный, безупречный мир. — Ни черта ты от меня не получишь.

Капитан Вебер не дрогнул. Ни один мускул не шевельнулся на его каменном лице. Он просто вздохнул, как человек, уставший от упрямства глупой машины. Не сказав больше ни слова, он плавным, отработанным движением расстегнул кобуру, достал «Вальтер» — и, не целясь, почти не глядя, выстрелил.

Хлопок в замкнутом пространстве палатки был оглушительным и приглушенным одновременно. Эдик даже не дернулся. Он просто осел, как подкошенный, и рухнул на пол. Тонкая струйка крови тут же растеклась по земляному полу, впитываясь в пыль.

Время остановилось. Звук выстрела всё ещё стоял в ушах, смешиваясь с бешеным стуком собственного сердца. А потом все внутри взорвалось белым, неистовым пламенем. Разум отключился.

Я не думал об автоматах. Не думал ни о чем. Цель была одна — добраться до него, впиться пальцами в это спокойное лицо, разорвать.

Я не добежал. Жесткий удар прикладом в грудь остановил и вывернул дыхание. Потом еще один — по ногам. Я рухнул, и тут же на меня навалились, придавили к полу, холодные стволы уперлись в затылок, в висок, в спину. Я рычал, пытался вырваться, но силы были не равны.

Капитан Вебер даже не отодвинулся. Он сидел всё на том же стуле, аккуратно положив дымящийся пистолет на стол. Он посмотрел не на меня, а на тело Эдика, как будто проверяя результат. Потом взглянул на часы.

— Bitte, beruhigen Sie den Herrn Oberst, — сказал он спокойно.

Затем он перевел взгляд на меня и уже через переводчика продолжил, и оба голоса звучали так же ровно и бесстрастно, как если бы он комментировал погоду:

— Господин капитан говорит что у вас интересная реакция, а значит, связь все-таки есть. Просто не та, на которую он рассчитывал…

Капитан посмотрел на меня сверху вниз. В его ледяных глазах не было ни злорадства, ни гнева. Лишь холодный, аналитический интерес.

— Zurück in den Lazarett. Morgen geht es weiter. Jetzt haben wir einen neuen Ansatzpunkt, — произнес он четко, и слова переводчика наложились на его речь, как эхо: — Сейчас вас отведут обратно в лазарет, допрос будет продолжен позже.

Меня грубо подняли с пола. Я больше не сопротивлялся, молча глядя на темное пятно на полу, на бездыханного Эдика в рваной рубахе. Так хорошо продуманный план катился куда-то совсем не туда.

Сознание возвращалось нехотя, цепляясь за остатки химического забытья. Оно пробивалось сквозь плотную, ватную пелену снотворного, и первой на этот прорыв откликнулась боль. Болело все, но особенно голова. Она казалась тяжёлым раскалённым шаром, пульсировавшим в висках в такт замедленному сердцебиению. Всё тело отзывалось тупым гулом — плечи, спина, рёбра помнили удары. Но чётче всего горело правое запястье — ледяным, металлическим жжением.

Инстинктивно я попытался отдернуть руку, убрать этот источник боли, и что-то лязгнуло. Звук был коротким, тихим.

Я заставил себя открыть глаза, преодолевая липкую тяжесть век. Полумрак. Потолок из серого брезента, знакомые тени от коптящей лампы у входа. Я лежал на своей койке в лазаретной палатке. Но всё изменилось.

Тяжёлая, холодная манжета наручников туго обхватывала запястье, впиваясь в кожу. От неё шла короткая, не больше тридцати сантиметров, цепь с толстыми, сварными звеньями. Второй её конец был наглухо пристёгнут к металлическому уголку рамы койки у изголовья. Я мог приподнять руку, отвести её немного в сторону — и всё.

Левой рукой я потянулся к наручникам. Пальцы скользнули по гладкому, холодному металлу, нащупали крошечную, тугую замочную скважину. Затем — цепь. Звено к звену, без единого слабого места. Крепление к койке прямо через раму.

Я замер, уставившись в потолок, слушая. Звуки лазарета пробивались сквозь шум в собственной голове. Кто-то храпел в двух шагах. Кто-то стонал, бормоча что-то во сне. Где-то переставляли металлический таз — тот скрежетал по утрамбованной земле пола. Привычный, почти монотонный фон.

Но теперь он не успокаивал. Он был тем, на что накладывалась чёткая, безжалостная кинолента, снова и снова проигрывающаяся у меня перед глазами. Штабная палатка. Табачный дым. Ледяные, сканирующие глаза капитана Вебера. Его лицо — маска без единой эмоции. Потом — плавное, почти элегантное движение руки к кобуре. Не было в нём ни злобы, ни азарта. Вспышка выстрела, резкая и яркая в полумраке палатки. Тело Эдика, рухнувшее на пол, и голос переводчика, сухой и безразличный, будто диктующий протокол: «…теперь у нас есть новый подход».

«Новый подход». Слова висели в сознании, тяжёлые и зловещие в своей неопределённости. Что это? Отказавшись от грубого давления, Вебер нашёл другую кнопку? Какую? Угроза другим пленным? Возможно. Но в его ледяных глазах читалось нечто более… расчётливое. Он перешёл от попыток сломать меня к чему-то иному. К попытке использовать

Я лежал, прикованный, и эта неизвестность грызла изнутри вернее любой боли. Они сменили тактику. Я был больше не загадочный пациент, а «актив». Актив, который теперь надёжно зафиксировали.

Брезент зашуршал, вошла медсестра. В руках у нее был поднос. Миска с пресной кашей, кружка с холодной водой. Она поставила поднос на маленький табурет рядом с койкой, не глядя на меня, ее движения были отточенными и безличными. Но когда она повернулась уходить, ее взгляд на мгновение скользнул по наручникам, по моему лицу. В ее глазах не было ни сочувствия, ни осуждения. Было что-то иное — сдержанное любопытство, смешанное с профессиональной оценкой, как если бы она рассматривала сложный клинический случай. Не пациента, а симптом. Она молча вышла.